Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 95 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Что ты имеешь в виду? — спросил Варлаам.

— А то, что церкви я буду давать, как все дают. По чину и ни рублём больше. А цены занижать перестану. Стекло, оружие, сталь, воск, доски казна будет покупать по той цене, по какой я продаю остальным. Ивангороду доски шли вдвое с половиной дешевле торга, кирасы, оружие, порох… это кончится.

Ощера быстро прикинул что-то на полях тетради.

— По нынешним ценам, — сказал он негромко, — это казне тысячи три в год сверху. Без оружия. — Он поднял голову. — По таким ценам Ивангород встанет, Дмитрий Григорьевич. Лёве не из чего будет брать доски.

— Вот и считай, Василий Иванович. Ты умеешь.

— Дмитрий Григорьевич! — Мария встала. — Ты говоришь с Великим князем.

— Я говорю с казной. Великому князю я поклонился, когда вошёл. Выйду, поклонюсь ещё раз.

Варлаам поднялся из угла, и посох стукнул в пол.

— Ты грозишь, сыне? Великой княгине и Великому князю? Это гордыня!

— Это счёт! — я тоже встал, и бедро тут же отозвалось. — Ты сам мне в Курмыше говорил, что заёмщик, который не отдаёт, грешит. Или это только про мужиков?

— Не смей меня моими же словами!..

— А чьими мне?

У Варлаама тряслись руки на посохе. Из всех в этой комнате он был должен мне больше всех, и он стоял за Марию.

— Сядьте оба, — сказала Мария. Мы не сели. — Ты меня стращаешь, Дмитрий. При сыне. При Думе. Вчера ты въехал в город под колокола, а сегодня ставишь Москве условия, как рязанский князь.

Тут я на неё посмотрел.

— Рязанскому князю дали пять лет льготы. Мне не дают и срока.

— Срок тебе дают. Ты его не берёшь.

— Дмитрий, — Шуйский отошёл от окна и встал между нами, — давай без горячки. Дума соберётся через три дня. Добычу и полон разделим, твоя доля будет первой.

— Алексей Васильевич, вся добыча на всех тянет тысяч на пять, и ты это знаешь. Мою долю я возьму, спасибо. Только и вся добыча шестой части долга не покроет.

— Ты ж сам купец, — вздохнул Шуйский. — Знаешь, как бывает. Ждёшь ладью с товаром, а она пришла пустая.

— Знаю. Тогда купец идёт к тем, кому должен, и говорит: «Ладья пустая, вот что я могу дать вместо серебра». А мне говорят: подожди тридцать лет.

— Так не решают, — сказала Мария и злилась она, кажется, на себя. — Не с порога.

— Правильно, не с порога. Я вчера приехал, и двух дней не прошло, как мне сказали, что денег нет. Я еду в Александрийск. У меня там дочь, которую я ещё не видел. Подумайте. Если не одумаетесь, скидки кончатся, и церковные тоже.

Я поклонился Ивану в пояс, как утром. Он посмотрел на меня растерянно, потом на мать, и промолчал.

Варлаам благословлять меня второй раз не стал.

Уже у двери, когда я взялся за кольцо, Мария сказала мне в спину.

— Дима.

Я не обернулся и вышел.

За дверью кто-то заговорил, но слов я уже не разбирал. На крыльце стоял Прохор с мерином в поводу.

— Домой, боярин?

— Домой поедем утром. А сейчас едем на подворье к Бледным.

На подворье Бледных меня ждали.

Мерина я осадил у самого крыльца, так что он присел на задние ноги, и повод не глядя бросил Прохору, и тот легко поймал его. Григорий и Андрей Фёдорович уже стояли на крыльце вдвоём, и по тому, как князь держался за столб, я понял, что начали они без меня.

— Проходи, — сказал тесть. — Стол накрыт.

В горнице горели две свечи. На столе стояли пироги, холодная телятина, солёные грибы и жбан с мёдом, а возле жбана две чарки, обе пустые. Третью принесли, когда я сел.