Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 33 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Так намного лучше, — произнесла она. На что я ничего не ответил.

Потом принесли одежду. Рубаха, штаны, халат. Всё чистое, простое, и плевать, что с чужого плеча. Меня одели, и вот тут мне стало легче по-настоящему. Чистая ткань на чистой коже.

Хаким пришёл последним.

Он сел рядом, взял моё запястье. Потом откинул рубаху и осмотрел спину, потом бок, бедро. Над ожогами он подержал ладонь, не касаясь, проверяя жар. Нажал пальцем на стопу и посмотрел, как уходит белое пятно.

Потом что-то сказал Нурбану.

— Он говорит, будешь жить, — перевела она. — Позже тебя обмажут жиром и мазями.

Я кивнул.

Когда он ушёл, я осмотрел себя сам.

На виске была шишка и содрана кожа, при повороте головы гудело. Кто-то меня хорошо приложил.

— Касим, — сказала Нурбану, увидев, что я трогаю висок. — Ногой, при всех. Салих рассказывал, и мы думали, что этим ударом он убил тебя.

Я кивнул, помечая в памяти, множащийся должок за Касимом.

Руки поднимались до уровня груди, дальше тянуло и отдавало в шею. Хрящевые капсулы срастались, но медленно, и недели две я не смогу поднять ничего тяжелее ложки. Рана над лопаткой закрылась.

На спине рубцы стянуло сухой коркой.

На боку пузыри от ожогов вскрылись. Первый, тот, что был с орех, стал розовой ямкой, и по краям её уже наросла тонкая новая кожа. Второй меньше. Жира вокруг больше не было, только чистая тряпка.

На стопах спал отёк примерно наполовину. Пальцы шевелились, но ходить я ещё не мог. Однако, думаю, через день-два смогу встать. Если кто-нибудь будет держать.

— «Бубенчики на месте», — с облегчением улыбнулся я. Проверил я это, если честно, сразу как более-менее пришёл в себя.

В тот же день мы тронулись дальше, и я увидел степь.

Она была зелёная. Бурая, по которой меня везли к Хаджи-Тархану, осталась где-то позади, а эта зеленела до горизонта. Трава была повсюду: цвели тюльпаны, красные и жёлтые, целыми полянами, и синие ирисы по низинам. Днём было тепло, как у нас в мае. Я лежал в повозке на кошмах, укрытый до пояса, и грелся на солнце.

Ночью было холодно. К утру на траве лежал иней, и когда мы трогались повозку затягивали войлоком. Пару раз нас настигал ливень — за четверть часа промачивал до нитки и уходил.

Река шла рядом. Итиль поднялся, вода стояла в протоках, в балках, в каждой низине. Между ними лежали солончаки: белые пятна с коркой, и под коркой была грязь.

В этой грязи повозка застревала.

Первый раз на второй день, как я очнулся. Лошадь тянула, колёса ушли по ступицу, и всё. Урак крикнул, и к повозке пошли все мужчины. Человек двадцать взялись за борта и за колёса, кто-то подложил ветки, и на счёт вытолкнули. Я лежал и смотрел на их спины. Больше ничего я делать не мог.

Потом застревали ещё трижды.

Нурбану ехала рядом. Сидела в повозке, спиной к борту, и правила попеременно с Салихом и Керисой лошадью. Она поила меня, кормила, меняла тряпки на боку. Мы говорили, когда мог, а мог я с каждым днём дольше.

— Кто эти люди? — спросил я на второй день.

— Наши.

— Чьи?

Она подумала.

— Хана Сеид-Махмуда. — Она посмотрела на всадников впереди. — Те, кто не пожелал служить Касиму. Отцеубийце.

Впереди ехал широкий человек в кольчуге. Его я видел вчера у костра, когда меня несли в шатёр.

— Кто он?

— Урак. Юзбаши личной стражи хана. Сотник. С ним тридцать нукеров, все из стражи. Ночью, когда резали, он вывел их из дворца через конюшни. Кто не успел уйти, тех Касим казнил утром.