Книга Восьмое министерство, страница 87 – Константин Набутовский

— Я сделал всё, — говорил он. — Все анализы. Все проверки. Три года подряд! А система говорит — «некритичная несовместимость». Некритичная! Что это значит, по-вашему? Что любовь можно лечить таблетками? Или дозировать по генетическому индексу?

Кроль пыталась говорить спокойно, но голос её не слушался.

— Андрей, поймите… есть законы, которые…

— Нет! — крикнул он. — Есть только люди! Я живой человек! Я её люблю! И она меня любит! А вы мне даже слова не даёте сказать. Я уже просто устал надеяться…

Всё это я видел сквозь неширокую прозрачную полосу на матовой поверхности стеклянной двери. Я нажал кнопку, и её створки медленно скрылись в стене…

Мужчина с пистолетом, Андрей, как мне стало понятно из реплики министра, резко обернулся.

— Стойте! — крикнул он. — Ещё шаг — и я стреляю!

Я поднял руки.

— Спокойно. Я без оружия.

В этот момент я почувствовал, как в комнате что-то изменилось — будто сгустился воздух. Каждый дальнейший шаг мог стать для меня последним. И всё же я его сделал. Один, другой… Ещё шаг…

— Я не Хранитель. Я просто хочу поговорить.

Он замер, будто не понял. Слово «поговорить» здесь звучало как что-то из другой жизни.

— Кто ты? — спросил он глухо.

— Иннокентий, — произнёс я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Можно просто — Кеша. Я журналист, но сейчас — тот, кто хочет понять, разобраться и помочь тебе. Я не буду тебе лгать. Хочешь — садись. Хочешь — стой. Главное, не стреляй. Не делай ничего непоправимого. Никто сюда не войдёт, пока мы разговариваем. Договорились?

Он кивнул, напряжённо, почти незаметно.

Я посмотрел на Кроль:

— Сядьте, пожалуйста. Но не двигайтесь. И ведите себя спокойно.

Она села. А я медленно подошёл ближе, но так, чтобы между мной и Андреем оставалось расстояние.

— Андрей, — сказал я спокойно. — Я ведь не отсюда.

Он прищурился.

— Как это — «не отсюда»?

— Извне. Из-за купола.

Он недоверчиво усмехнулся:

— Врёшь. Сюда нельзя попасть «оттуда».

— Можно, если ты внук того, кто всё это придумал, — ответил я. — Алексей Сергеевич Серов был моим дедом.

Он опешил. Пистолет чуть опустился.

— Ты… внук самого Серова?

Я кивнул.

— И вот я стою тут и разговариваю с тобой. А знаешь почему?

Он только тихо покачал головой.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Потому что понимаю тебя лучше, чем любой в этом городе.

Подойдя ещё на шаг ближе, я чуть понизил голос:

— Там, снаружи, всё по-другому. Люди любят, ссорятся, прощают. Иногда сходят с ума, иногда уходят. Но там всё это — живое. Там никто не спрашивает разрешения на чувство. Никто не измеряет любовь генетикой и процентами совместимости.

Он молчал, смотрел прямо на меня, и мои слова как будто впивались ему в самое сердце.

— Знаешь, — продолжил я, — я видел, как люди ломались, когда им говорили «нельзя». Но ещё чаще видел тех, кто пытался заставить любить — и потом всё терял. Навсегда.

Я сделал паузу.

— Любовь не подчиняется системе, Андрей. Не рассчитывается никаким кодом, не подтверждается подписями. Её можно только принять. Или потерять.

— А если не дают принять? — глухо, но уже спокойно спросил он.

— Тогда ждут. Или борются. Но не через прицел пистолета. Потому что иначе любовь сгорит вместе с «да», которого ты пытаешься добиться силой.

Он опустил глаза. Плечи дрогнули, будто с них впервые упало всё напряжение.