Книга Восьмое министерство, страница 75 – Константин Набутовский

— Ради равновесия, — сказала она. — Но у нас это одно и то же.

Я молчал, глядя в окно. Там, где кончалась аллея, озеро отражало купол — идеально круглое зеркало под идеально круглым небом. И я снова подумал, что весь этот город на самом деле нарисован циркулем. Аккуратно так… ровно.

Мы остановились в нескольких метрах от берега небольшого круглого водоёма метров двухсот в диаметре. По периметру (кто бы сомневался!) — кольцевая аллея, по бокам которой равномерно посаженные деревья и фонари, стоящие друг от друга на расстоянии метров десяти. Их ненавязчивый желтоватый свет отражался от поверхности озера, что было очень красиво. Такая идеальная «красота по ГОСТу», где всё выровнено, подчищено и вымыто до блеска. Но именно это и смущало — настоящая, не искусственная красота никогда не бывает идеально симметричной и правильной.

Мы вышли из машины и прошли немного по аллее вдоль берега. Я заметил, что Нина идёт ближе, чем обычно. Просто немного ближе. И взгляд её был каким-то другим: в нём читалось искреннее желание понять то, что нельзя измерить никакими коэффициентами, процентами и погрешностями.

Тут она повернулась ко мне и пристально посмотрела мне в глаза:

— Скажи, а как это — любить? Как это там, снаружи? У нас подбор пар происходит исходя из общей гармоничности. Ну, там… генетика, психологическая совместимость… Много исходных, на самом деле. Нам говорили, что такой подбор по силам только МИРЕ. Что люди не могут учесть всех факторов. А как там, снаружи, а?

Она смотрела на меня серьёзным взглядом, и я невольно залюбовался ею. Да, Нина, безусловно, была очень красивая девушка.

— Спортсменка, активистка, комсомолка… И, наконец, просто красивая девушка, — я невольно вспомнил слова «товарища Саахова» из «Кавказской пленницы», глядя на неё.

— Что? — спросила она.

— Не обращай внимания. Просто ты напомнила мне одну известную актрису, — сказал я и добавил, немного смутившись и удивляясь своей смелости. — Нина, тебе признавался кто-нибудь когда-нибудь в любви?

— Нет, а что? —спросила она с наивным, искренним удивлением. Такой неподдельной искренности я давно не слышал. Там, снаружи, искренность — редкость. Здесь — наоборот: она не знает цинизма. И этим обезоруживала.

— А вот я хочу признаться, — взволнованным голосом произнёс я, сам не ожидая этого. — Знаешь, когда я увидел тебя впервые… не знаю даже, как это объяснить… внутри что-то… стало на место. Как будто всю жизнь чего-то не хватало — и вот, наконец, я это нашёл.

Не знаю, что на меня нашло, но я осторожно взял её за плечи, притянул её к себе, нежно обнял и слегка коснулся губ.

Она не отстранилась. Это и удивило, и тронуло. Нина просто стояла, доверившись мне. И это доверие было гораздо ценнее самого поцелуя. Она словно замерла, закрыв глаза. Я почувствовал, что она пытается ответить на поцелуй. Неумело, как будто впервые. Да так оно, в сущности, и было.

Она открыла глаза — такие красивые, бездонные и спросила шёпотом:

— Это любовь, да? Так, как там?

— Да, — тихо сказал я. И теперь уже поцеловал её по-настоящему.

В этом городе МИРА будит всех без исключения ровно в шесть утра. Тут даже пробуждение — не естественный процесс, а муниципальная опция. Не «когда выспался», а когда «так положено». Антон рассказывал, что так было не всегда. В самом начале не существовало ни строгого времени подъёма, ни «оптимального режима сна». Люди вставали сами — когда хотели и когда было нужно. Но потом на одном из совещаний Совета Совести, где собирались главы семи министерств, министр Меры и министр Труда и Смысла предложили ввести единое время пробуждения для всего города — «во имя синхронизации ритмов». Совет идею утвердил, и с тех пор в Эхо рассвет наступает по команде. Забавно, как быстро «удобно» превращается в «обязательно». И как легко люди перестают замечать, что это разные вещи.