Книга Восьмое министерство, страница 22 – Константин Набутовский

— Подбор корректоров, — объяснил Антон. — По назначению специалиста.

— Корректоров чего? — спросил я.

— Состояний, — спокойно ответила женщина-фармацевт. — Лёгкая тревога, недосып, сезонное снижение тонуса. Малые дозы, точные. Корректоры помогают держать фон ровным, чтобы не было резких колебаний.

То есть здесь даже плохое настроение ремонтируют, как потёкший кран. Впрочем... иногда и я бы не отказался.

— Резких… колебаний, — медленно повторил я. — Чтобы никто внезапно… — Я оборвал фразу. Внутри усиленно засосало под ложечкой.

— Внезапности опасны, — сказала Нина так, будто что-то или кого-то цитировала. — Чем меньше случайностей, тем меньше страха.

Ну да. Особенно когда они касаются министров и случаются два раза за сутки.

— И смерти, — тихо сказал я.

— И смерти, — также тихо повторил Антон.

Фармацевт протянула Нине коробочку: та кивнула, не раскрывая, убрала в сумку.

— Для вас? — спросил я.

— Да, для меня, — ответила Нина.

— Вы тоже… корректируетесь?

— Все корректируются, — сказала она. — У каждого — своя коррекция. Индивидуальная.

— И давно у вас так?

— Двадцать лет, — ответил Антон. — С тех пор, как город вышел на стабильный режим.

— И что, за двадцать лет — ни одного… — я подбирал слово, — ни одного «внезапного»?

— Периодически — старость, были неизлечимые, — сказал он. — Но «внезапных» — нет. Город не любит неожиданностей.

Я почувствовал, как в голове начала формироваться тревожная мысль: «Вчера вечером — одна «внезапность». Сегодня утром — ещё одна. Тенденция, однако».

— Пойдём, — сказала Нина, повернувшись ко мне. — Вы хотели увидеть площадь.

Площадь Согласия была круглой, как огромная арена. В центре — семь низких пилонов дугой, как половина кольца. На каждом — небольшая табличка из матовой стали: «Смирение», «Благодарность», «Спокойствие», «Труд и Смысл», «Мера», «Чистота», «Любовь». У «Чистоты» лежали живые цветы — простые, белые. У «Смирения» — свежая лента.

— Вчера вечером, — сказала Нина, — цветов приносили чуть больше. Сегодня — меньше. Люди возвращаются к ритму.

— «Смирение» — это был Левицкий, — произнёс я. — Николай Сергеевич.

— Да, — кивнул Антон.

— И «Чистота» — Арзамасцева. Виктория Леонидовна.

— Да.

У нас площади постоянно заполнены людьми: просто гуляющими, читающими на многочисленных скамейках по периметру, катающимися на роликах или самокатах и играющими детьми. Там площадь — это жизнь. Тут же я не увидел на площади ни одного праздно прогуливающегося или ребёнка. Только однажды видел, как упал, споткнувшись о бордюр, малыш лет пяти и женщина, ведущая его за руку, подняла его. Они просто молча пошли дальше. Мальчик даже не захныкал, а на лице у мамы — маска равнодушия. Дети, которые не плачут… всегда настораживают. Или я слишком привык к нормальному миру, где ребёнок орёт, если ему не дали мороженое. Но, похоже, что хорошее настроение у них тут не просто ограничено, — оно вообще под запретом.

Мы молчали. На противоположной стороне площади стояло огромное здание с длинными вертикальными стеклянными панелями. На входе — семь знаков, как на моих карточках.

Круглая эмблема: два контура, а внутри — сеть из семи точек, соединённых пунктирными линиями. Шесть небольших точек по кругу, а центральная точка — крупнее остальных, будто узел, к которому всё сходится. В ней — знак самого министерства.