Онлайн книга «Крот Курской дуги»
|
Плоские. Сглаженные. Грунт выброшен низко и широко, ровным венчиком, будто под землёй лопнул большой пузырь и его накрыло собственной землёй. Обоих положило внутрь. Головами наружу. — Это не обстрел, товарищ старшина. Панкратов, отошедший уже шагов на десять, но остановился и медленно повернулся. — Чего-о? — Это не обстрел, товарищ старшина. Их не накрыло сверху. Они на своё сели. Стало очень тихо. Даже кузнечики, как мне тогда показалось, разом заткнулись, хотя разумеется, никуда они не делись. Панкратов вернулся. Не спеша, всё той же походкой. Присел рядом со мной на корточки — тяжело, придерживаясь рукой за колено и покряхтывая. На несколько секунд он замер в таком положении, а затем посмотрел на плоские края. На венчик выброшенного грунта. Потом на лежащих. Потом на меня. И взгляд у него был долгий, ровный, совершенно ничего не выражающий. Так смотрят на человека, которого видят впервые в жизни, хотя знают его три недели. — А ты откуда знаешь? — спросил он тихо. Я открыл рот и хотел было все ему рассказать, но не стал. Потому что сказать мне ему было нечего. Совсем. Ни единого слова, которое можно произнести вслух в этом поле и в этом теле. — Та-ак, — протянул Панкратов. — Яс-сно. Он поднялся, отряхнул колени ладонями — сперва одно, потом другое, — и вдруг гаркнул так, что Гриша в десяти шагах подпрыгнул на месте: — Соловьёв! Ты чего встал, как засватанный?! Бегом к сержанту Гурьеву, доложишь: двое двухсотых, я подойду, пущай носилки шлёт и пущай Митрофанова с собой берёт, он в этом деле привычный! Ну?! Живо, я сказал, а не через час! Гриша сорвался и побежал, спотыкаясь о стерню и подхватывая на бегу винтовку. Мы остались вдвоём. Панкратов достал кисет — старый, тёртый, с вышитым по краю красной ниткой уголком, — и стал сворачивать самокрутку. Делал он это долго и обстоятельно: разгладил бумажку на колене ногтем большого пальца, отсыпал, подровнял, скрутил, лизнул край и прижал. Прикурил от спички, прикрывая ладонью, хотя ветра не было ни малейшего, а затем заговорил, глядя не на меня, а поверх поля, куда-то в сторону дальней рощи. — Оно, конечно, дело такое, — начал он задумчиво. — Человека накроет, он и не то ещё скажет. Я вон в сорок первом под Черниговом видал: мужик после контузии двое суток по-французски разговаривал. Складно так, будто читал. А сроду не учил, пастух пастухом, четыре класса и коридор. Потом отошёл — и обратно ни бельмеса, и сам ничего не помнит, и не верит, когда рассказывают. Он затянулся и выпустил дым в сторону, отмахнув рукой. — Ты, Ковалёв, у меня три недели ящики таскаешь. Три недели, и всё молчком. Тебя Витюха-ефрейтор в первый же день носом в грязюку ткнул при всём взводе, за то, что ты ящик не так поставил и ты смолчал. Я тогда подумал: либо забитый, либо гордый. Я на всякий случай Витюху потом за угол отвёл и разъяснил ему кое-что, но это дело наше, тебя не касается. Он помолчал, катая самокрутку в пальцах. — А тут — на тебе. «Не обстрел». — Товарищ старшина, я… — Молчи, — отмахнулся он без всякой злости. — Молчать у тебя покамест лучше выходило. У тебя, парень, талант к молчанию, я такое сразу вижу. И пошёл. Я двинулся следом. Дошли до опушки той самой рощи — жиденькой, из молодых берёз и осин, с густым подлеском по краю и с вытоптанной прогалиной внутри. |