Книга Крот Курской дуги, страница 15 – Денис Громов

Он поскрёб щетину.

— Хочешь — сходи объясни ему про формуляр. Он тебе в ответ объяснит, куда идти и с какой скоростью. Слова подберёт такие, что ты их запомнишь и детям расскажешь.

Он снова стал слушать ночь.

— Носи, — обронил он через минуту. — Витюха идёт.

Я взял ящик и пошёл.

Хлыстов перехватил меня на полдороге. Встал поперёк, уперев руки в бока, и стал разглядывать с явным удовольствием.

— Ты чего это к старшине бегаешь? Жалуешься?

— Спрашиваю.

— Спра-ашивает он, — протянул Витюха с наслаждением, растягивая слова. — Ишь ты. Спрашивальщик у нас выискался. А ты, Ковалёв, тут сколько? Три недели? Три недели, стало быть. Ты покамест никто и звать тебя никак, ноль без палочки. У нас тут люди по году ходят и то не спрашивают, а он спрашивает.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, я по глазам вижу, — он придвинулся, и от него шибануло махоркой и луком. — А будешь дальше умный такой — я тебя на щуп поставлю. Впереди пойдёшь, первым номером. Хочешь на щуп, а?

— Хочу.

Витюха аж поперхнулся.

— Чего-о?

— На щуп хочу, — повторил я и перехватил ящик. — Только не сегодня. Сегодня не могу.

— Это чего ж так?

— Матчасти не знаю.

Он постоял, покрутил головой, пошевелил губами, подбирая, что бы такое ответить.

Ничего не подобралось.

— Порченый, — выговорил он наконец и пошёл прочь, бормоча себе под нос про контуженных, которых надо в тыл списывать, а не во взвод пихать, и про то, что он это старшине непременно доложит, вот только руки дойдут.

Гриша, работавший ближе всех к штабелю, тихонько фыркнул в темноте.

— Ты чего с ним так-то? — зашептал он, подобравшись ближе. — Он же тебя теперь сгноит. Он злопамятный до жути, он Мохову за одно слово месяц житья не давал: и в наряд, и на кухню, и ящики самые тяжёлые.

— Не сгноит.

— Сгноит, Петь! Ты его не знаешь, а я знаю.

— Гриш.

— А?

— Ты сколько нынче поставил?

Он даже приосанился.

— Двадцать две. Я быстро.

— А где они?

Гриша замолчал.

Молчал долго — я слышал в темноте, как он сопит и переминается с ноги на ногу.

— Ну… — выдавил он наконец. — Тут они. Вон там где-то, правее. Я от чурки шёл, потом вдоль шнура.

— Покажи.

— Дык темно же!

— А утром покажешь?

— Утром покажу, — подумал он. — Утром, поди, покажу. Ежели шнур не снимут.

— А шнур снимут.

Гриша долго не отвечал.

— Снимут, — согласился он тихо.

И тут слева рвануло.

Не громко. Совсем не громко — на удивление тупо и коротко, будто кто-то с размаху хлопнул пыльным одеялом о забор.

Но у меня внутри всё оборвалось раньше, чем дошёл звук, потому что глаз успел поймать вспышку: низкую, короткую, у самой земли, без всякого столба.

Секунда полной тишины.

А потом закричали.

Кричал человек, и кричал он так, как кричат в первые тридцать секунд, — на одной высокой ноте, без слов, без пауз, потому что слова приходят позже, а сейчас у него внутри просто открылся клапан и выходит воздух.

— Кто это?! — заорал Гурьев откуда-то из темноты. — Кто?! Считаться по номерам! Быстро!

— Первый!

— Второй!

— Не наши это, не наши! Соседи!

— Второй взвод это, ихние! Они правее работали!

— Санитара! Санита-ара сюда!

Люди побежали. Затопали, зашуршали, кто-то уронил лопату и выругался, кто-то крикнул «стой, куда!».

Я тоже рванул — на голос, вдоль кустов — и успел сделать шагов пять.

Потом меня взяли за шиворот и швырнуло назад с такой силой, что я сел на землю и прикусил язык.