Книга Панцирная пехота, страница 87 – Денис Громов

За апрель по фронту подрывы местного населения снизились на четверть.

За май - ещё на треть.

Цифру считал не я - считал статистический отдел управления, и я к этим цифрам не имел отношения, кроме той полторы страницы, из которой прошёл один пункт из трёх.

В марте меня перевели с постоя у сапожника в общежитие управления - четыре койки в бывшей учительской, печка, стол и одно окно.

Соседями оказались Лаптев, Дорошенко и капитан из отдела заграждений, который приезжал раз в неделю и остальное время где-то мотался.

С Дорошенко мы к тому времени сработались настолько, что молчали вместе часами, и это было хорошо.

А в конце марта он вдруг заговорил.

Мы сидели вечером у печки, и он вертел в руках нераспечатанное письмо.

— Ковалёв, вы женаты?

Вопрос был такой неожиданный, что я не сразу нашёлся.

— Не женат и не был.

— Ага, - повертел он конверт. - А я был.

Он поглядел на огонь.

— Жена и дочь. Остались в Речице, в сорок первом. Я их вывезти не успел, я в тот день был в части.

Я молчал.

— Я в ноябре туда вошёл со своими, - обронил он. - Первым в город. Мне разрешили.

Он замолчал надолго.

— И нашли кого-нибудь?

— Соседку нашёл, - он положил письмо на колено. - Она мне сказала, что их в сорок втором увезли. Куда - не знает.

Он поглядел на конверт.

— А это вот от справочного бюро. Третий запрос. Первые два пришли пустые.

— Чего ж не открываете?

— Третий день не открываю, - признал он. - Как получил.

Мы посидели молча.

— Дорошенко, я вас спросить хочу.

— Спрашивайте.

— Вы помните, как вы про гармошку писали? Двенадцатый пункт.

Он повернулся ко мне.

— Помню, конечно.

— Вы тогда лист порвали.

— Порвал, - не стал он отрицать.

— Это из-за них было?

Он долго не отвечал.

— Из-за неё, - обронил наконец. - Дочке в сорок первом было девять. Ровно как тому мальчику в Речице.

Он положил письмо на стол, нераспечатанное, и придавил его кружкой.

— Завтра открою.

* * *

Открыл он его через неделю, при мне, и там был отказ: сведений не имеется, розыск продолжается.

Он прочитал, сложил и убрал в планшет.

И на следующий день работал как обычно.

Я потом много раз думал, что вся эта война состояла из людей, которые на следующий день работали как обычно.

И что это, если вдуматься, куда страшнее любого героизма.

* * *

В апреле я получил письмо про Гладышева.

Написал Ткаченко - коротко, на четвертушке бумаги, потому что писать он не любил и делал это только по необходимости.

«Товарищ старшина, здравствуйте.

Сообщаю, что Гладышев Семён Игнатьевич погиб 2 апреля при разминировании моста в районе Ковеля.

Погиб не по своей вине. Заряд был на замедлителе, сработал у него в руках, когда он его уже вынул.

Похоронили там же.

Поле наше работает. За март прошло 214 человек. Журнал веду.

Кузьмин передаёт привет.

Ткаченко».

Я это письмо прочитал вечером, у себя на постое, и потом долго сидел с ним в руках.

Гладышев.

Здоровенный молчаливый парень из-под Вологды, копавший могилы с тринадцати лет за три рубля и обед. Который лучше всех резал дёрн, потому что руки помнили. Который в октябре, идя на воду, сунул мне свой напёрсток, чтоб не утонул, а в январе вернул его, потому что подобрал на поле и три месяца носил с собой.

Я достал этот напёрсток из вещмешка и положил перед собой на стол.

И вот тут случилось то, чего я от себя не ждал.