Книга Навсегда, твой Лукас, страница 53 – Гай Полиснер, Нора Рэлай Баскин

Я переворачиваюсь на другой бок и взглядываю на нижнюю часть окна — длинный узкий прямоугольник стекла, не до конца закрытый опущенными жалюзи. В квартире тихо. Джастин ещё спит, а поскольку сегодня воскресенье, у мамы тоже есть возможность выспаться.

Через стекло мне видна часть стволов — там стоит шеренга серебристых тополей, которыми засадили весь наш квартал при постройке. Их белые стволы исчерчены глубокими серыми бороздами. Они похожи на длинные шеи жирафов-альбиносов, которые маршируют парадом за моим окном.

И внезапно мне вспоминается игра, в которую мы играли с мамой, когда мы с Джастином были ещё маленькими. Она называлась «Голова, тело, ноги». Надо же, я давным-давно не вспоминал о ней. Мы играли в множество игр — в слова и в разные головоломки, — когда подолгу торчали в больнице во время папиных процедур или операций. Все их я, конечно, не помню, но эту сейчас вспоминаю подробно.

Каждый из нас брал лист бумаги, вверху которого рисовал голову. Любую голову: мальчика, девочки, старушки в очках и с крючковатым носом, дядьки с закрученными усами и клочковатой бородой. Потом мы складывали верхнюю часть листа так, чтобы видна была только самая нижняя часть шеи, и передавали его человеку, сидящему справа. Этот человек дорисовывал к шее туловище, потом снова складывал так, чтобы на виду оставалась только верхняя часть ног, и потом последний дорисовывал ноги. В конце мы разворачивали свои листы с полным рисунком и видели, какая голова оказалась при каком туловище и каких ногах.

И вот как-то раз Джастин нарисовал голову, мне досталось туловище, а маме — ноги, и когда мы развернули рисунок целиком, оказалось, что у него голова жирафа на длинной оранжевой шее с непонятно чьим туловищем, которое я вырядил в платье, а мама ещё пририсовала к ногам клоунские башмаки. И вот прямо там, в больничном холле, мы вдруг начали хохотать как сумасшедшие. У мамы даже слёзы потекли от смеха. И вот так мы трое хохотали и хохотали во весь голос, хотя папа в это время умирал. И когда мы наконец успокоились, мама повернулась к нам и сказала, обращаясь больше к Джастину, чем ко мне, — коснулась рукой его щеки и сказала: «Всё будет хорошо, я обещаю».

Я перекатываюсь на спину и некоторое время смотрю в потолок, думая о том, что большинство людей терпеть не могут рано вставать. Обычно я тоже, но только не в те дни, когда иду на рыбалку, и не сегодня, потому что сегодня день рождения Джой.

Я потягиваюсь, зеваю, и хотя настроение у меня бодрое, я всё же подумываю, не подремать ли ещё немного — минут восемь. Совсем не обязательно бежать к её дому так рано. Но я всё равно уже проснулся — так какой смысл тянуть? Надо ещё успеть спрятать коробку с кулоном и запиской, и чем раньше я там окажусь, тем быстрее она получит первый ключ. Конечно, она сразу догадается, что речь идёт о «Пицце Винсента» и что эта «охота» гораздо больше и лучше, чем все, что были у нас до этого. И ей станет так любопытно, что она едва усидит за своим праздничным завтраком, нетерпеливо ожидая, когда же семья отпустит её на волю.

Пока мы едем через мост к парку, о котором говорил мистер Картер, я не могу сдержать волнение: как будто всё моё тело наполнено предвкушением, сколько бы мой логичный мозг ни твердил ему, что не стоит так обнадёживаться.