Книга Смерть в его глазах, страница 62 – Ульяна Соболева

На отдельной вкладке лежал план «Смена контура». Я открыл его и увидел последовательность дат. Переворот. Назначение Максима временным руководителем. Подписание пакета чрезвычайных приказов. Публикация доказательств его преступлений. Арест или устранение при сопротивлении. Внизу стояла подпись Лиса.

Ему не нужен был новый руководитель карателей. Ему требовалась красивая мишень — воскресший Воронов, на которого можно свалить кровь обеих сторон. Максим должен был войти во власть под аплодисменты, подписать собственный приговор и умереть чудовищем, чтобы Лис вышел спасителем.

До основного копирования я открыл один небольшой файл — журнал введения препаратов с подписями Громова и ссылками на сеансы профессора Захарского. Вместе с ним на внешний адрес ушли контрольная сумма, время создания и имя сервера. Лишь после подтверждения отправки я запустил копирование всего архива на накопитель.

В журнале перечислялись седативные средства, нарушенный сон, скачки доз, отметки о панических реакциях и многочасовых допросах. После каждой таблетки Максиму показывали реальный кадр и давали ложное объяснение. Привязывали воспоминание о жене к боли, а согласие с версией Лиса — к воде, сну и прекращению допроса.

Профессор Захарский подписал протоколы внушения и разбора сцен. Громов подписал листы назначений, замеры давления и отчёты о реакциях после встреч с семьёй. Их роли не совпадали, но оба знали, что делают. Эта граница была важна: если удастся найти оригиналы, ни один из них не сможет свалить всё на другого.

Я успел открыть метаданные одной видеозаписи. Её создали за час до сеанса, а подписали только после монтажа. В исходнике Максим дважды говорил, что не слышал приказа Дарины убить его. В файле, который ему показывали, эти ответы исчезли. Каждая деталь отдельно была маленькой. Вместе они создавали чужое прошлое, сшитое из настоящих кадров.

В отдельной таблице были перечислены мы: Дарина с отметкой о шестом месяце и низком железе, я, Тая с отметкой о перенесённом ранении, пятилетний Марк и нерождённая девочка. Напротив каждого имени стоял прогноз реакции Максима на боль, разлуку и известие о смерти. Последний столбец назывался «допустимая потеря». Холодная бухгалтерия, в которой мою семью заранее разложили на рычаги, перехватила мне дыхание.

Индикатор дошёл до пятидесяти одного процента, когда в коридоре щёлкнул замок. Я выдернул накопитель и отошёл от стола. Первый охранник вошёл с дубинкой, второй — с электрошокером. Я успел ударить ближнего стулом по колену, но разряд попал в бок. Мышцы свело, я упал между столом и шкафом и ударился виском о металл. Накопитель вылетел из ладони. Я рванулся к нему, но мне прижали кисть к полу и заломили за спину. Сустав обожгло болью; хруста не было.

— Я получил один файл, — сказал я мужчине надо мной. — Накопитель можете оставить себе.

Он снял с меня пропуск и улыбнулся, будто поймал не сына Воронова, а глупого мальчишку. Я не стал разочаровывать. Меня подняли, сковали руки спереди и повели в комнату без окон. Там уже лежало подготовленное признание.

— Вот и наследник Вороновых, — произнёс знакомый голос.

Я поднял голову. Мужчина из переговорной стоял надо мной, безупречный, спокойный, будто мы встретились на приёме.

— Разочарован? — спросил я. — Могу надеть галстук.