Книга Смерть в его глазах, страница 57 – Ульяна Соболева

— Радич был рядом с тобой вместо меня.

Я бросил на стол фотографии. На одной Стефан Радич нёс уснувшего Марка, Тая из машины выходила сама, а Дарина пошатнулась на подножке. На другой его ладонь лежала на спине моей жены. Подпись гласила: «Настоящая семья». Но кадр не объяснял, была ли рука на спине жестом личной близости или попыткой удержать пошатнувшуюся беременную женщину.

Дарина показала сначала на спящего Марка, потом на самостоятельно идущую Таю и ладонь Радича у себя на спине. «Он нёс Марка, потому что тот уснул на ходу. Ему пять. Тая шла сама. Он поддержал меня, потому что я пошатнулась. Найди кадры до и после. Увидишь сам».

— Если их не сожгли.

«Если сожгли, спроси, кому это было выгодно».

Я увидел, что её пальцы дрожат. Спор забирал у неё силы, давление снова поднималось, а дочь двигалась чаще, словно ей тоже было тесно в этой комнате. Я пододвинул ей стул и налил воды. Дарина приняла стакан без благодарности, но выпила всё. Мы оба заметили, что я подал ей воду раньше, чем потребовал ответ.

— Я не помню первые двадцать лет своей жизни. Этот провал был задолго до Захарского. Но если последний сеанс изменил смысл того, что я ещё помнил, мне нужно знать как.

«Недосып. Препараты. Голос профессора. Одни и те же фотографии без начала и конца. Громов следил, чтобы ты не спал и продолжал принимать то, что тебе давали. Я не знаю дозы и не видела журнал. Это я видела сама. Остальное ищи в журналах».

Она не сказала, что знает всё. Возможно, именно это и было первым доводом в её пользу. Ложь Лиса всегда знала ответ на любой вопрос. Дарина вместо ответа давала мне место, где его можно было искать.

Дарина обошла стол. Я встал, потому что после голода она ещё хуже держала равновесие. Она не использовала мою руку, только расстегнула верхние пуговицы рубашки и обнажила шрам под ключицей. Прижала мои пальцы к неровной коже и набрала другой рукой: «Ты обрабатывал эту рану. У тебя должны быть свои фотографии или счета врача. Найди их».

Я помнил запах антисептика, знал, что она ненавидит прикосновение ваты, и почти видел, как когда-то закреплял повязку под её ключицей. Картинка приходила без даты и места, а значит, могла сложиться из кадров Захарского. Дарина не требовала веры: она назвала рану, врача и счета, по которым можно было найти дату.

Затем её ладонь легла мне на щеку. Я перехватил запястье, но не сжал. Дарина ждала, пока я приму решение, и это ожидание отличало её прикосновение от принуждения. Когда я разжал пальцы, она поднялась на носки и коснулась моих губ.

Первые две секунды я не отвечал. Потом положил ладонь ей на затылок и углубил поцелуй. В нём было слишком много ярости и слишком мало нежности, но она ответила сама, ухватила меня за рубашку и не позволила отступить. Её живот коснулся моего бока, и я сразу ослабил руку. Она заметила это, на мгновение замерла, потом поцеловала ещё сильнее.

Я удержал ладонь выше её талии, не давил на живот и позволял ей самой задавать движение. Столько лет рядом могли приучить к такой осторожности; сейчас важнее было другое. Дарина оставалась под моей охраной и не могла уйти с объекта. Желание не имело права стереть разницу между женой и пленницей.

— Ты не отдашь мне себя вместо ответа, — сказал я.

Она долго смотрела на меня. Её губы были влажными от поцелуя, на щеках появился цвет, которого не смогли вернуть ни суп, ни капельница. Затем она набрала: «И ты не примешь желание за ответ. Значит, у нас осталось хоть что-то общее».