Книга Смерть в его глазах, страница 50 – Ульяна Соболева

Я положила хлеб обратно. К ночи еда почти перестала пахнуть. Остался только цвет: бледный суп, белый хлеб, красное яблоко. Я смотрела на него и вспоминала детские ладони, тянущиеся за фруктами, смех за большим столом, Якова, который всегда воровал кусочки раньше остальных и делал невинное лицо. Где они сейчас? Знал ли Яков, что Максим считает его предателем? Был ли свободен или свобода оказалась ещё одной комнатой без стен?

Я написала имена детей на отдельных листах и разложила по кровати, чтобы Лис не сумел превратить их в безликие номера в документах. Имя Якова положила рядом с подушкой.

«Он твой сын», — написала я и долго держала лист над грудью, пока за стеной не щёлкнуло реле.

Я положила лист с именем Якова на подушку. Когда попыталась встать и не смогла, дверь открылась почти сразу. Врач измерил давление и сахар, послушал дыхание, осмотрел живот и закрепил датчики. Сердце дочери билось часто и ровно, моё давление упало слишком низко.

— Ждать больше нельзя. Нужны раствор, глюкоза, электролиты и анализ крови. Еду принесут в запечатанной посуде из кухни медицинского блока, а список состава и назначений вы получите до того, как откроете контейнер.

Я написала: «Покажите каждую упаковку и состав».

— Покажу. И запишу всё, что введём. Катетер ставим сейчас.

Я кивнула и протянула руку. Врач выдохнул с облегчением, но улыбаться не стал. Врач не спрашивал, согласна ли я продолжать эту глупую осаду. Показал каждую упаковку, при мне вскрыл физраствор и дождался моего кивка, прежде чем поставить катетер. Потом позвонил на кухню и потребовал приготовить маленькую порцию мягкой еды без добавок, указав состав на отдельном листе.

— Она боится еды и лекарств после Громова, — сказал врач охраннику у двери. — Угрозами это не лечится. Показывайте ей упаковки, вскрывайте их при ней и не трогайте еду после того, как её принесут.

Охранник передал слова по связи. После короткого ответа за дверью стало тихо. Вскоре и щелчки реле прекратились. Максим отступил от стекла, будто наказывал за слабость не меня, а себя.

— Командир приказал следить за вашим состоянием.

«Тогда передайте командиру: наблюдать — не значит быть рядом».

Врач сложил приборы и задержался.

— Вы думаете, он сломается первым?

Я посмотрела на одностороннее стекло. «Он уже ломается», — написала я. Врач проследил за моим взглядом, но за чёрным стеклом никто не шевельнулся.

После ухода врача свет не выключили. Через полчаса охранник принёс воду и запечатанный контейнер. На крышке стояла печать медицинской кухни, рядом лежал список состава. Я доверяла маркировке больше, чем открытому подносу, но запах всё равно поднял тошноту. Страх после Громова не исчезал по печати на крышке.

Ночью началась дрожь. Я легла на левый бок, подложила под живот свёрнутое одеяло и натянула второе до плеч. За стеной щёлкнуло реле. Потом ещё раз. Человек там вставал, уходил, возвращался и каждый раз убеждал себя, что делает это ради допроса. Я подняла блокнот: «Сколько ещё будешь смотреть?» Тишина.

«Пока я не сломаюсь?»

За стеной резко сдвинулось кресло. Я подняла ещё один лист: «Или пока не сломаешься ты?» Я не опустила лист. За стеклом больше не шевельнулось кресло.

Свет погас мгновенно. Я осталась в темноте и впервые за эту ночь заплакала. Не красиво и не тихо: плечи содрогались, рот раскрывался в беззвучном плаче, слёзы текли в волосы. Я плакала не от голода. Максим находился в нескольких стенах и выбирал безопасное расстояние; даже теперь я понимала его страх лучше, чем он понимал мою правду. Любовь, объявленная чужим внушением, продолжала мучить нас обоих с точностью хорошо настроенной машины.