Книга Смерть в его глазах, страница 22 – Ульяна Соболева

Я сама сделала последний шаг и осторожно прижалась щекой к его раскрытой ладони. Не удерживала, не тянула ближе — только доверила ему ту уязвимость, которую несколько часов назад он не сумел защитить. Пальцы Максима дрогнули и едва заметно повторили линию моей скулы, прежде чем разжаться. Лицо его осталось холодным. Только рука на дверной ручке побелела от напряжения.

— Все предатели говорят одинаково.

Я покачала головой и указала на его сердце. Максим открыл дверь, вышел и запер её снаружи. Я осталась в мёртвой тишине, среди клочков собственной правды. Но последний лист он не разорвал. Он унёс его с собой.

Глава 5

Когда дверь открылась, я уже знал: за мной пришли не убивать. Для смерти не приносят чистую рубашку. Охранник бросил её на койку, даже не взглянув в мою сторону. Белая, выглаженная, ещё пахнущая упаковкой — нелепо праздничная вещь в камере, где стены впитали чужой пот, кровь и бессонницу. Я сидел на полу, прислонившись затылком к бетону, и считал удары собственного сердца, потому что после захвата это оставалось единственным, что у меня пока не отняли.

— Переодевайся, — приказал охранник.

— А цветы будут? Я рассчитывал хотя бы на букет перед казнью.

Он ударил дубинкой по решётке. — Господин Лис ждёт. Имя прозвучало хуже приговора. О Лисе говорили шёпотом даже люди, которые не боялись произносить имена мёртвых. Он не ломал кости сам — он убеждал человека, что тот родился сломанным, а потом любезно предлагал выбрать форму обломков.

Я поднялся медленно. Рёбра ответили тупой болью, запястья жгло под повязками. Перед глазами возникла мама — не в решении суда и не в лабораторном бланке. Она сидела на краю моей кровати, когда я маленьким третью ночь горел от жара, и сердито дула на ложку с лекарством. Утром я облепил её сонное лицо бумажными звёздами, а она даже не отругала. Вот как выглядело материнство. Бланки могли засунуть себе свою биологию куда подальше. — Где Дарина? — спросил я.

— Переодевайся.

— Восхищён широтой вашего словарного запаса.

Охранник поднёс дубинку, но второй удержал его за локоть и кивнул на мою повязку. После приказа Максима за новый удар можно было оказаться по нашу сторону двери. Я снял грязную рубашку, тяжело опираясь о стену, и надел чистую. Колени дрожали; сотрясение не лечилось одной остротой языка.

Меня провели через три коридора и стеклянный переход. За окнами серел двор, по которому двигались колонны людей. На дальней площадке стояла машина Максима. Я узнал её по вмятине на двери, оставленной во время захвата. Значит, отец был рядом. Слово всё ещё царапало изнутри. Отец.

Для него это слово сейчас ничего не значило. Для меня в нём помещалась вся жизнь: его рука на моём затылке после драки, молчание в машине, когда я сам не мог говорить, и последняя допросная, где он увидел во мне чужого. Он не узнал сына, но среагировал раньше, чем память успела возразить: остановил пытку, потребовал врача и не позволил продолжать допрос.

Кабинет оказался просторным и почти пустым. За длинным столом сидел худощавый мужчина средних лет, безупречно одетый, с тонкими чертами лица и спокойными светлыми глазами. Лис выглядел не палачом, а врачом, который заранее знает диагноз и лишь позволяет пациенту потратить время на надежду.