Книга Смерть в его глазах, страница 17 – Ульяна Соболева

Глава 4

Я проснулась от ровного частого стука. Не дверь и не шаги охраны — сердце моей дочери билось из маленького динамика у живота. Этот звук удержал меня в настоящем раньше, чем вернулись двор, снег под коленями и лицо мужчины, которого у меня уже дважды отнимали живым.

Врач водила датчиком по гелю, а я слушала то, что не могли подделать ни Лис, ни Громов: сердце дочери не сбивалось, когда я поворачивалась. Боли в животе не было. Когда малышка толкнула датчик, я впервые после двора выдохнула до конца.

Голос не вернулся. Я могла дышать, глотать, беззвучно шевелить губами. Но стоило попытаться вытолкнуть хоть слог, как перед глазами вставали чужие пальцы на подбородке и снег под коленями. Вместо звука из горла выходил воздух.

— Не заставляйте себя говорить, — сказала врач. — Пишите и дышите как дышится. Я буду рядом.

Я написала на планшете одно слово: «Дети». Врач протянула короткую сводку. Тая и Марк были вместе. Яков — в медицинском блоке. Глеб жив и получает помощь. Я провела пальцем по каждому имени. Жив. Жива. Живы. Только после этого мои плечи опустились.

Четыре короткие строки вернули мне способность сидеть. Я попросила показать всех, но врач покачала головой: доступ к трансляциям выдавал командир. Тогда я написала имена на отдельном листе — Яков, Тая, Марк, Глеб — и ниже добавила: «дочь». Никому не позволю снова превратить их в номера палат и строки в чужом приказе.

Врач поставила раствор с железом, оставила воду и кнопку вызова. Перед уходом она убедилась, что я сама могу дойти до ванной, и приказала не запирать дверь. В зеркале меня встретило бледное лицо, разбитая губа и спутанные тёмные волосы. Большой живот почти касался края раковины. Я умылась, медленно, потому что пальцы дрожали, и вернулась к кровати прежде, чем слабость успела победить упрямство.

На тумбе под прозрачным колпаком мигал красный огонёк. Я повернула к нему блокнот: «Меня зовут Дарина Воронова. Мои дети живы. Я тоже жива». Им могли принадлежать дверь, невидимый наблюдатель и расписание лекарств. Имя оставалось моим.

Дверь открылась без стука. Максим вошёл один, с чёрной папкой под мышкой. Закрыл дверь, повернул ключ и остановился у медицинской карты, не приближаясь ко мне. Палец задержался на сроке беременности, потом на цифрах сердцебиения. Когда он наклонился к монитору, давно заживший рубец заставил его чуть медленнее повернуться.

Малышка толкнулась. Ткань рубашки дрогнула у меня под ладонью, и Максим увидел движение. На миг его лицо стало совершенно пустым, будто все заготовленные обвинения разом потеряли слова. Потом он положил папку на стол и нажал кнопку связи.

— Она выдержит разговор? — спросил Максим, не глядя на меня.

— Недолго и только письменно, — ответила врач. — Если ей закружится голова, заболит живот или ребёнок надолго затихнет, на этом всё.

Максим хотел сказать, что понял, но врач перебила его ещё до первого слова: ограничения были не советом. Он взглянул на часы, поставил на стол таймер и оставил кнопку вызова в пределах моей руки. Каждое движение выглядело служебным, однако прежний Максим тоже всегда прятал заботу в порядок действий. Я написала: «Покажи детей». Он не ответил. Я подчеркнула слово дважды и подвинула блокнот к краю стола.