Книга Человек, который не хотел любить, страница 140 – Федерико Моччиа

— Прошу тебя…

Но чем больше он говорил, тем сильнее она плакала. «Как он может быть таким наивным, – подумала она, – как он не понимает? Мне заплатят за совершенно другое, Андреа, конечно, не за мою музыку, не за мои навыки или качества… Я продала себя. Себя». И слышать, как эта фраза отзывается эхом в её голове, было невыносимо.

Андреа заметил, что её лицо скорчилось от боли:

— Неважно. Не езди туда.

И София в тот момент захотела вдруг остановить это театральное представление, очнуться от её бумажного сна, обнять его, рассказать ему всё, снова почувствовать себя свободной, быть его, только его и ничьей больше, и не получить за это ни гроша…

Но она понимала, что это невозможно, что это было бы глупо. Она зашла слишком далеко, так что нужно было продолжать.

— Нет, всё в порядке, дорогой, – она улыбнулась, возвращаясь к своей роли, – я волнуюсь точно так же, как и ты.

Они обнялись и долго молчали.

Затем Андреа отстранился от неё, погладил её и улыбнулся:

— Всё будет хорошо, вот увидишь. Нам повезло. Только одной вещи мне жаль…

— Какой? – Сердце Софии забилось чаще. «Что ты хочешь сказать мне сейчас? Что ты понял? Что я сделала не так? Я так и знала…»

Андреа взял её руку, перевернул её, поднял ладонью вверх, затем приложил к ней свои губы и поцеловал.

Он поднял кверху только свои полные любви глаза:

— Что я не могу поехать с тобой.

Все должно было выглядеть правдоподобно. Если бы она не сделала этого, всё было бы неестественно, а главное, учитывая её характер, ей бы не поверили. «Если это должны быть Гольдберг-вариации, то пусть будут они!» – сказала себе София. Самое сложное, самое трудное его произведение. Говорили, что не Бах его сочинил, а сам Бог, а композитор лишь записал ноты. София знала, что Андреа находится всего в нескольких метрах от неё, в соседней комнате, и что он должен слышать, как она занимается каждый день. По восемь часов. Она не хотела показывать, что может отнестись к тому, что ей предстоит, поверхностно. А на самом деле она была невероятно взволнованна, потому что впервые за много лет пришло время для испытания – столкнуться лицом к лицу с тем, чего она так долго избегала.

Она посмотрела на клавиатуру и ноты, открытые на первой странице, на «Арии», и почувствовала что-то вроде головокружения. Но она не поддалась искушению. Она не стала играть «Вариации» с первой до последней страницы. Вместо этого она начала с одной-единственной вариации – № 26. Никогда бы в жизни она не успела подготовить это произведение, если бы уже не включила его в свой репертуар в возрасте шестнадцати лет, а затем не сыграла бы его публично несколько раз, когда ей было девятнадцать.

Она посмотрела на свои руки, положила их на клавиатуру и начала играть в нужном темпе – «боязливо», как было указано в нотах. Стаккато в левой руке и виртуозная артикуляция гамм – в правой. Пока всё хорошо, но здесь левая начинает отвечать и запретными, крошечными пассажами начинает подниматься в третью октаву. Пассажи регулируются аппликатурой, которая была очень тщательно изучена и переделана много раз. Её лицо зарделось от удовольствия, невозможно было уследить за её руками. Она сама стала этой вариацией, она стала Бахом, она стала инструментом, каждой клавишей, она стала посланницей Бога. Последнюю ноту она сыграла мизинцем левой руки, и немедленно снова и снова она начинала с начала. Последняя нота. Бросок. Не останавливаться.