Книга Дурные намерения, страница 155 – Элли Риверс

— Что такое? Начинается мигрень?

— Похоже на то, — отозвалась я. — Пойду приму таблетки.

— Давай скорее, — взмолился он. — Меньше всего хочется доводить тебя до приступа.

— Это и есть та самая скрытая причина молчания?

— После недавнего приступа — да.

Я тяжело вздохнула.

— Нельзя носиться со мной как с хрустальной вазой. А умалчивая правду, ты делаешь только хуже.

— Знаю. Но тебя только-только отпустило, и я не... Утекло столько воды, что банально не представлял, как подступиться.

— Напоминает историю с мигренями, которые я утаивала до тех пор, пока не загремела в больницу.

— Да. Один в один.

— А я-то все ломала голову, с чего вдруг ты так легко простил. Оказывается, у самого рыльце было в пушку.

— Не без этого, но главная причина в том, что я физически не способен долго на тебя злиться.

Я отвела взгляд, прекрасно осознавая, что испытываю то же самое. За пеленой гнева скрывалась щемящая нежность. Этот человек по-прежнему значил для меня больше всех на свете. Одна скрытая правда не могла перечеркнуть всего хорошего, что Леви для меня сделал, и тех бесчисленных моментов, когда приходил на помощь.

— Злись сколько душе угодно, — мягко произнес Леви. — Но, прошу, выпей лекарство и ложись отдыхать. Я постелю себе в гостевой.

Он вышел из комнаты прежде, чем успела вымолвить хоть слово, а я без сил откинулась на спинку дивана, устремив взгляд в видневшееся за окном небо.

Как бы поступила на моем месте бабушка? Стала бы упиваться собственной обидой?

Но ее в свое время предали и бросили. Окончательно и бесповоротно. Поступок Леви даже в подметки не годился той боли. И где-то в глубине души во мне зрело подозрение: а не жалела ли она о том, что обрекла себя на одиночество?

Велела бы бороться за свое счастье? Или заявила бы, что любовь не стоит подобных душевных терзаний?

Так или иначе, ответа я уже не получу. Бабушки больше нет. И со всеми повисшими в воздухе вопросами предстоит разбираться в одиночку.

Как же хотелось уснуть, когда следовало, но я лежала без сна, раз за разом прокручивая в голове случившееся.

Леви оказался Ви. Он слишком долго тянул, прежде чем признаться.

Я злилась.

И все же тоже причинила ему боль.

Но, несмотря ни на что, я до одури скучала по спящему рядом Леви.

Мы делили спальню лишь с начала мигрени, но я с пугающей быстротой привыкла. Привыкла, засыпая, вслушиваться в его мерное дыхание и ощущать, как тепло смешивается с моим.

Злость на саму себя переполняла. Чтобы уложить все в голове, требовался сон, но сомкнуть глаз не выходило: я безостановочно придумывала, что еще стоило бы высказать.

Со вздохом свесив ноги с края кровати, я поднялась. На часах, должно быть, значилось раннее утро, и надежда уснуть таяла с каждой минутой. Мелькнула мысль спуститься в гостиную и почитать на диване, но я прекрасно понимала — хочется совсем иного.

Не успела опомниться, как ноги сами принесли меня к спальне Леви. Ладонь легла на дверную ручку; интересно, переворачивается ли в гробу бабуля? Она всегда учила бежать без оглядки от мужчин, причиняющих боль.

Но ведь и я ее причинила.

Леви хранил тайну — ту, что обязан был доверить мне, — однако постепенно доходило: у него просто больше никого нет. Даже если в жизни действительно существую только я, ложь остается подлостью. И все же я могла перешагнуть через нее.