Онлайн книга «Диверсант. Том 4»
|
Я открыл рот, посмотрел на Зыкова: тот стоял в трёх шагах и старательно не слушал. — Зыков? — Она права… Ложись, Стас. Час. Тёплая вода. И никакого нового выхода, пока не поешь. Я посмотрел на него, потом на Дашу, потом на мешок с бумагами у своих ног. Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час. Я лёг, Даша набросила на меня плащ-палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту. Через минуту я услышал её голос: — Немец, дай руку посмотреть… что ты скалишься? Я помочь могу! Я не слышал, что там было дальше, но вскоре Даша вернулась, дабы доложить: — Рана тяжёлая, — сказала она, глядя на меня. — Сухожилия, похоже, целы, но пальцы синие, и кровообращение плохое. Кто его так? — Я, — спокойно ответил я, глядя на неё. — А чего? Она прищурилась и пояснила: — Если не промыть и не ослабить повязку, он может потерять руку. А если начнётся заражение крови — умрёт. Рану нужно обрабатывать регулярно. — На кой… — Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта? — Резонно, — кивнул я. — Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈ У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине: — Дыши. Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь. — Хуже, чем утром, — сказала она наконец. — Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура — я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это! — Не поднимется. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш. Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку. Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что-то из их разговоров, дабы не уснуть. — Формуляр постов, — говорил Гена. — Смотри, номера участков… «О чём это он?» — Семнадцатый — наш. Двадцать первый… Это где-то восточнее. — А это? — Антось шуршал бумагой. — А это занимательная хрень, — ответил ему Гена. — Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий… — Двадцать шесть? А Кноль говорил — двадцать, тридцать. Я слушал всё это и анализировал информацию. «Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок». — Тут приписка есть, смотри, Антось, — вновь послышался голос Гены. — «Дополнительно — приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс. Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ-палатке — лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми. Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню. Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх — тряпку, поверх тряпки — ремень. Поднял голову: — Командир. Я слышал, что Слава… — Вчера вечером был жив, — ответил я. — Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру. |