Книга Диверсант. Том 4, страница 30 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

А я понимал.

И дело было не только в том, что я уходил на задание, из которого мог не вернуться. Я и до этого видел… ну или чувствовал, по крайней мере, ту искру, что проскакивала между нами…

Потом были марши, ночные переходы, стычки… и всё было не до этого. Не до взглядов, не до слов, не до того, чтобы вообще думать о чём-то подобном. Война сожрала всё — и время, и силы, и сами чувства, казалось, куда-то провалились, ушли под воду, как мы сейчас. Я гнал от себя эти мысли, потому что они мешали думать головой. Потому что человек, который начинал бояться за кого-то, терял хватку. Начинал ошибаться. А мне ошибаться было нельзя: за мной — люди.

И вот сейчас, стоя над могилой Архипа, с приказом, который фактически отправлял меня в логово врага, я понимал: если не подойду к ней сейчас, не скажу… что-нибудь, хоть что-нибудь, — она мне этого не простит.

Мы пожали руки. Даша стояла чуть поодаль. Она слышала весь разговор. Лицо её стало совсем прозрачным, но она не проронила ни звука. Она подошла ко мне, быстро обняла меня за шею, коснулась губами моей щеки, потом отстранилась и пошла к Зыкову.

Колонна снялась с места. Люди уходили тихо, по одному, растворяясь в рассветном тумане. Я смотрел им вслед, пока силуэт Зыкова не исчез среди стволов. Вскоре и звуки шагов утонули в болотной хляби. Борис Михалыч, Степан и один из людей Лещёва пошли в обратную сторону, в свою деревню. Я попросил Степана передать старшему, что операцию не бросаю. Тот лишь коротко кивнул мне и пожелал удачи.

Мишка Кривой, Алёха и третий, молчаливый мужик остались с нами — до сухого края и обратно, как мы договорились.

И вскоре мы двинулись на запад. Сначала шли по болоту, пробираясь через камыш и кочки, и местность постепенно начинала меняться. Камыш редел, уступая место осоке, потом пошёл мох, появились сосны. Сначала редкие, корявые, потом всё выше и стройнее. Под ногами захрустела сухая хвоя. Воздух стал чище, пахло смолой и нагретой солнцем корой. Но солнца мы не видели — небо затянуло низкими серыми тучами.

Я шёл впереди, за мной — Тарасов, потом Сидоров, а замыкали колонну трое «местных». К лесничеству мы вышли к вечеру, залегли на краю соснового бора, на возвышенности, которая давала нам обзор.

Лесничество было видно, как на ладони. Оно было старинной постройкой, представляющей собой двухэтажное здание из тёмного кирпича. Толстые стены, узкие окна, щербатая крыша. Вокруг здания была вырубка — пустое пространство шагов в двести, простреливаемое из пулемётов. По периметру стояла колючая проволока в три ряда. У ворот — блокпост, мешки с песком, станковый пулемёт. Два дозорных с собаками обходили территорию.

— Минное поле, — сказал Сидоров, припав к биноклю, который я ему передал. — Видишь, трава не растёт? Свежие воронки от взрывов, мелкие. Противопехотные. И мины натянуты на проволоке.

Я осмотрел здание в бинокль. На втором этаже в крайнем окне горел свет. Силуэт человека мелькал за стеклом. Он расхаживал по комнате.

— Наш клиент там, — сказал я и передал бинокль Тарасову.

Капитан посмотрел, вернул мне.

— Толстые стены. Пулемёты снимут нас на подходе.

— Поэтому мы не пойдём в лоб. Нужен другой путь.

Я повернулся к Мишке Кривому. На переходе он обмолвился, что его дед когда-то возил в лесничество дрова и помнил старую трубу. Другой нитки у нас всё равно не было.