Книга Диверсант. Том 3, страница 92 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

А по депо ходит человек в чистых городских ботинках и спрашивает про молодого, что ходил с бригадой на третий путь.

Эти две нитки сойдутся не сегодня. Но сойдутся.

* * *

Пока фонарь уходил, Ганна протащила всех через трубу и за шоссе.

Я догнал их в кустах на той стороне.

Ребёнок дышал. Нехорошо, с присвистом, но сам, и уже пробовал хныкать, и мать держала ему голову набок, как было велено, и всё ещё беззвучно шевелила губами.

До ста она досчитала давно. Просто считать было легче, чем понимать.

А потом поняла.

Успокаивать её не пришлось: она не кричала. Она просто перестала идти. Ноги ставились, а вперёд не двигались.

Двое взрослых взяли её под руки, и колонна поползла со скоростью, с какой ходят по своей улице старухи.

До кирпични оставалось полверсты открытого места.

Два десять до подачи.

Гринь ушёл вперёд и вернулся уже у самой печи. Наклонился к моему уху:

— Полицай, пока уходил, ругался. По-нашему, себе под нос: немец его вся равно не понимает. Сказал: на третий путь ночью баб с околотка сгонят. Разгрузка.

И вот это было хуже всего, что я услышал за ночь.

Потому что «бабы с околотка» — это те самые женщины в платках, двое стариков и подросток в куртке не по росту, который таскал костыли в подоле, прижимая их к животу обеими руками.

Они будут стоять у рампы в ту минуту, когда состав зайдёт в тупик.

* * *

В печи было сухо и черно, пахло старой золой и пережжённой глиной.

Ганна рассадила их сама: детей к дальней стене, взрослых полукругом. Никто не заговорил.

Считать их заново я не стал: восьмерых я пересчитал у пролома своими глазами, а девятую полверсты нёс на руках.

Я просто прошёл вдоль и запомнил лица. Пять больших, трое малых и та, что лежала на соломе у стены.

Девять.

— Теперь ты, — сказал я Ганне. — Слушай и переспрашивай, если непонятно.

— Говори.

— Первое. Взрыва можешь не услышать. Он может быть тихий, а может не быть вовсе. Не жди его. Ждать нечего.

— А идти когда?

— Как только выйдешь отсюда. Немедленно. Если рванёт по дороге — ляжете и переждёте полчаса, не больше: они начнут стягивать патрули к станции, и дороги за спиной опустеют. Это твои полчаса, других не будет.

— Приняла.

— Второе. Назад не возвращается никто и никогда. Ни за узлом, ни за машинкой, ни к мужу. Одного из мужей сегодня уже забрали. Вернётся хоть одна — возьмут и тех, кто ещё на путях. И её саму.

— Это я им сама скажу. И не так ласково.

— Третье. Гринь идёт до Замошья и обратно. Он тебе не охрана, он твои уши. Услышал немецкую команду — ложишься, не спрашивая зачем.

Гринь кивнул.

— Четвёртое. Девочку несут по очереди, меняются часто, ногу не трясти. Придёте — ногу показать первой же бабе, которая понимает в травах. Ей всё равно, а вам потом жить рядом.

Ганна слушала и не перебивала. Потом сказала своё:

— А если нас возьмут?

— Тогда вы шли из-под Кукуевки к родне, потому что деревню жгли. Про рельсы не слыхали. Про меня не слыхали. Про болото не слыхали. Это правда для всех, кроме тебя.

— А для меня?

— А для тебя правды нет. Ты просто баба, которая ведёт баб.

Она перекинула свой узел с правого плеча на левое, чтобы правая рука осталась свободной, и это был весь её ответ.

— Чук, — позвал я в темноту.

Пацан появился у пролома. Босой, мокрый по колено.

— Гене. «Вышли». Одно слово, больше ничего. Он на линии, у столба за отвалом. Донесёшь — назад к нему не возвращайся, иди в яму, я буду там.