Книга Диверсант. Том 3, страница 37 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Вторую не трогать, — сказал я. — Она чья-то последняя. Я пока не знаю, чья.

Зыков объявил привал на относительно сухой кочке, поросшей чахлой осокой. Люди попадали в грязь, не заботясь о том, что сидят в луже. Я лежал на боку, прижимая холодные ладони к пылающему лбу. Мозг ещё работал, хреново, но работал.

Мох на стволах я разглядывал ровно две секунды. Мох — это для кино. Мох растёт там, где сыро и тени больше, а не там, где север.

Я дождался, пока в разрыве туч мелькнёт солнце, посмотрел на тень от ствола, прикинул время — и мне это очень не понравилось.

Мы забирали к югу. Заметно. Так можно было пройти мимо Новиков, мимо единственного места, куда мы шли.

— Архип, — позвал я. — Заберись наверх, на ту сосну.

Старик посмотрел на меня, потом на высокую, раскидистую сосну на краю болота. Забираться туда мокрому, уставшему — риск сорваться и сломать шею. Но он не спорил. Снял винтовку, сунул её Зыкову, подошёл к стволу и, вцепившись в кору, полез.

Он лез долго. Я смотрел, как медленно двигались его ноги в обмотках. Наконец он устроился в развилке веток высоко над землёй. Вглядывался несколько секунд. Потом спустился. Упал на землю, тяжело дыша.

— Просека, — прохрипел он, отирая пот с лица грязным рукавом. — Заросшая. И остов сгоревшего грузовика, далеко.

Значит, Новики близко. Но Архип добавил:

— А между нами и просекой — овраг. Глубокий, с ручьём. И там кто-то стоит.

— Кто?

— Лиц я не видел, командир, — он мотнул головой. — Я видел, как в двух местах блеснуло. И дым стоит, от папирос. Наши сейчас так не курят. Наши сейчас вообще не курят.

Немцы перерезали путь. Они либо знали, что мы пойдём этим маршрутом, либо просто перекрыли все подходы к населённым пунктам, собирая окруженцев.

— Обходить овраг будем с краю, — решил Зыков. — По краю топи, где начинается суша. Архип и Сидоров — головными. Идём низом, молча, дистанция пять шагов.

Спорить я не стал. Он вёл — и вёл правильно.

Мы прошли шагов четыреста по самой кромке, там, где вода уже была, а тропы ещё не было. Потом Архип поднял кулак, и вся цепочка легла в осоку.

Голоса. Шагах в полусотне, за кустарником. Смех. Кто-то уронил котелок — железо о железо, и звук пришёл к нам через воду, как через трубу.

Рыжий, лежавший рядом со мной, сам зажал себе рот ладонью. Я даже не успел показать.

Мы пролежали в воде минут десять. Потом голоса сместились вправо, и Архип пополз первым.

Это и есть война. Не бой. Десять минут в тёплой болотной жиже, от которой меня колотило, как от ледяной, пока чужой ефрейтор допивает свой кофе.

Мы прошли ещё с версту, и голоса остались далеко за спиной. Группа спускалась к оврагу, когда Архип замер и вскинул руку, показал сжатый кулак. Мы остановились.

В зарослях орешника, метрах в пятидесяти от нас, кто-то был. Не немецкий патруль, идущий цепью, а одиночная фигура в советской гимнастёрке, но без знаков различия, без пилотки. Человек собирал сухие ветки для костра. Нагибался, осторожничал, постоянно оглядывался.

Я вспомнил своё собственное правило, которое озвучил Тарасову: никаких «своих» на веру. Война научила меня не доверять чистым мундирам и правильной речи в лесу, где все ходят в грязи и крови.

Зыков показал: Тарасов вправо, сам ушёл влево, пригнувшись, держа оружие наготове. Гена лёг за корягой, положив на неё МП-40.