Книга Одиночка. Том 8, страница 71 – Дмитрий Лим

— Жив, — я слабо махнул рукой. — Как Катя?

— В грузовом отсеке. Врачи говорят, кризис миновал. Она потеряла много крови, но… ваш ожог… он…

— Он не даст ей умереть, — я закрыл глаза. — Управление отступило?

— Да, господин. После того как вы закрыли дыру, их приспешники растворились. А колумбийцы… те, кто выжил после вашего… лечения… они в шоке. Они ничего не понимают.

— Пусть понимают, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на руку Уса. — Они предали. Но я не буду их убивать. Я просто выкину их из города. Без денег, без маны, без ничего. Пусть возвращаются в свои джунгли и рассказывают всем, что бывает с теми, кто продается Управлению.

Ус кивнул.

— Я выполню, господин. А что вы будете делать?

Я посмотрел на него. На его усталое, измученное лицо, на которое я никогда раньше не обращал внимания. Он был не просто слугой. Он был моим щитом. Моим мечом. Моей совестью в этом безумном мире.

— Я возьму командование на себя, Леонид Аркадьевич, — сказал я тихо, но твердо. — Тебе нужно лечиться. Ты сделал достаточно. Больше чем достаточно.

Мы вышли из ТЭЦ в зимнюю ночь. Снег падал на плечи, очищая, смывая кровь и копоть. Город внизу снова светился — тускло, неуверенно, но светился. Реакторы работали. Тепло возвращалось в дома.

Я сел в броневик рядом с Катей, которая без сознания лежала на носилках, и взял ее за руку. Ее пальцы были холодными, но я чувствовал пульс. Слабый, но упрямый.

«Управление думало, что сможет сломать нас изнутри, — думал я, глядя в окно. — Они думали, что пара ампул и обещания власти заставят моих людей предать меня. Они ошиблись. Мои люди — не товар. И я докажу им это. Завтра. Или послезавтра. Но я докажу».

Машина тронулась, увозя нас сквозь метель. Впереди ждал Кремль, Игнатий, Ревизор и колумбиец по имени Эль Ключе, который летел ко мне, сам не зная, несет он спасение или смерть.

Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы выжили. И иногда этого достаточно.

«Спокойной ночи, Саня», — тихо сказал Тишина.

— Спокойной ночи, — прошептал я, закрывая глаза. И впервые за долгое время уснул без сновидений.

Заброшенный Валдайский монастырь встретил Алину Громову не звоном колоколов, а сухим, злобным треском лопающегося от мороза кирпича. Зима тут была другой. Не вялая питерская слякоть и не новгородская снежная каша, а жестокий, выжимающий слезы континентальный мороз, от которого стынет не только тело, но и, кажется, сама душа.

Деревянные перекрытия купола давно обвалились, и небо — серое, тяжелое, как крышка негасимого гроба — давило прямо на алтарь. Стоило отметить, молиться в таких условиях было проблематично. Вместо икон — мох, вместо свечей — сосульки, свисающие с остатков фресок, на которых святые мученики смотрели с откровенным осуждением. Иди, мол, отсюда, демонская кровь.

Алина стояла посреди разрушенного нефа, на истерзанном каменном полу, и дышала так тяжело, словно только что пробежала марафон в противогазе. Её руки, покрытые тонкой сеткой порезов, дрожали. Из кончиков пальцев тянулись невидимые простому глазу нити.

Золотые. Синие. Серые.

Класс «Нитевод» давался ей со скрипом, как старая cinq-скоростная коробка передач на дедовском «Москвиче». Саша, её гениальный брат-аномалия, мог просто разорвать ткань реальности, пропустить через себя вирус Искры и выплюнуть обратно. У него работало грубо, топорно, но блин, как эффективно. Алина же пыталась стать хирургом. Она пыталась не резать, а сшивать.