Книга Одиночка. Том 8, страница 53 – Дмитрий Лим

— Один жест, — повторил я. — И город исчез.

— Он — калибратор. Экзекутор. И чистильщик в одном лице, — Игнатий повернулся ко мне. — Ты не можешь с ним драться, Громов. Не сейчас. Не на этих условиях.

— Тогда что мне делать? Отдать Машу? Отдать права? Стать их марионеткой?

— Нет, — Игнатий покачал головой. — Ты должен сделать то, чего они не ожидают. То, что Управление не может предвидеть.

— Что именно?

Игнатий затушил сигарету о подлокотник и посмотрел мне прямо в глаза.

— Искра Пустоты и система, хотя, сама искра. может, и есть система, не знаю. Но знаю другое, — сказал он. — Ты можешь передавать её. Романова — доказательство. А что, если ты сможешь передать её не одному человеку, а многим? Что, если ты сможешь создать не аномалию, а движение? Армию носителей твоей системы, которые не подконтрольны Управлению?

Я молчал, переваривая его слова. Армия носителей моей системы. Это было… безумно. Это было невозможно. Это было именно то, чего Управление боялось больше всего.

— Игнатий Сергеевич, — я помолчал. — Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь? Восстание. Против типичной Системы. Против Управления. Против… всего.

— Я понимаю, — старик кивнул. — Я понимаю, что это безумие. Но я также понимаю, что альтернатива — сдаться. Стать скотом, которого доят, пока он не сдохнет. Я прожил восемьдесят лет только в этом мире, Громов. И ещё несколько веков… ну ты понял. Я был Совой. Я был частью машины. И я устал. Я устал быть шестерёнкой. Если у нас есть шанс — даже один из миллиона — я хочу его использовать.

Я посмотрел на него. На его морщинистое лицо, на его трясущиеся руки, на его глаза, в которых горел огонь, который я думал, давно погас.

— Четырнадцать часов, — сказал я. — У нас четырнадцать часов, чтобы придумать план. И если ты знаешь что-то ещё про Управление, про Ворона, про то, как они работают — сейчас самое время рассказать.

Игнатий кивнул.

— Я расскажу тебе всё, — сказал он. — Но есть одно условие.

— Какое?

— Если мы проиграем — я умру первым. И это будет на моих условиях. Не на их.

Я протянул ему руку.

— Договорились, — сказал я.

Он пожал её. Его хватка была слабой, но твёрдой. Рука старого волка, который решил выйти на последнюю охоту.

«Ну что, Саня, — вздохнул Тишина. — Ты только что заключил союз с восьмидесятилетним пенсионером против межпространственной корпорации по производству маны. У тебя есть четырнадцать часов, армия индусов, отряд колумбийцев и ходячая бомба в виде дворянки. Это не план. Это сценарий фильма, который даже в Голливуде бы не купили».

— Заткнись, — мысленно ответил я. — И начинай думать. Потому что если мы не придумаем что-то за четырнадцать часов, завтрашнее утро станет для нас последним.

Машина рванула с места, унося нас в ночную метель. За окном падал снег, белый и чистый, словно не было никакого Управления, никаких Кураторов, никакого Ворона. Просто зима. Просто Новгород.

Но я знал правду. Зима кончится. А Управление — нет.

Если только мы не сожжём его дотла.

Если кто-то думал, что российская зима с её минус тридцать и колючим ветром — это задница, тот явно никогда не продирался сквозь амазонские джунгли после того, как Система решила, что обычных комаров размером с кулак тут недостаточно, и добавила к ним геном дробовика.