Книга Одиночка. Том 8, страница 120 – Дмитрий Лим

Если один и тот же агрессивный вирус снова и снова загружать в защитную программу, заставляя её анализировать бесконечный поток мусорного, взаимоисключающего кода, рано или поздно выделенные ресурсы исчерпают себя. Система перегрузится. Процессор сгорит. Защита рухнет.

В этот миг сомнения отпали. Я принял решение. Отчаянное, самоубийственное и по‑своему красивое. В нём было что‑то от последнего аккорда, от финального жеста, когда ты знаешь, что проиграешь, но делаешь это так, чтобы запомнили.

— Алина! — рявкнул я, и мой голос прозвучал жёстко, почти грубо, вырываясь из груди, как последний приказ командира на тонущем корабле. — Брось на меня все свои чёрные нити! Всё, что у тебя осталось! Не жалей сил, до дна!

Она на секунду замерла, её лицо исказилось от понимания того, что я задумал. В этом искажении было всё: и ужас, и отрицание, и мгновенное, горькое принятие. Но спорить не стала. Алина вложила всю свою волю в движение рук. Чёрные нити, похожие на сгустки ночной тени, на рваные лоскуты самой темноты, сорвались с её пальцев и устремились ко мне. Они обвивали моё тело, впиваясь в кожу, проникая под бронежилет, словно живые, ледяные змеи. Было больно. Невероятно, адски больно. Хаос Обратных Разломов вступал в конфликт с моей человеческой физиологией, выжигая нервные окончания. Я стиснул зубы так, что, казалось, эмаль треснет, и заставил себя не закричать. Крик сейчас был бы роскошью, которую я не мог себе позволить.

Я устоял на ногах и схватил Машу за руку. Её ладонь была ледяной, как мёрзлый камень, но где‑то глубоко под кожей билась, пульсировала странная, дикая сила. Это были остатки её связи с Насосом — тем колоссальным древним механизмом, что когда‑то вытягивал саму жизнь из Земли. Я стиснул её пальцы, и по моим венам ударила грубая, необузданная мощь планеты. Она не подчинялась никаким правилам Системы, не знала программных границ, она была первобытной, как само притяжение. На мгновение я почувствовал себя проводником между двумя мирами — между холодной логикой Системы и тёплой, хаотичной жизнью Земли. И в этом соединении родилась искра надежды.

«Ты что творишь⁈ — вновь завопил Тишина, и в его голосе звучал уже не страх, а настоящая паника. — Твоя голова не выдержит такой пропускной способности! Твои мысли расплавятся, мозг закипит, ты сгоришь изнутри за долю секунды!»

— Зато его безупречный, вылизанный порядок тоже сгорит! — рявкнул я в ответ, и в этом крике слились воедино ярость, боль и последняя, отчаянная надежда. — Я вброшу свой хаос прямо в его вычислительное ядро! Пусть столкнутся лёд и пламя! Посмотрим, как его калькулятор переварит деление на ноль!

Я жертвовал собой, понимая, что это конечная. Что всё, на этом, моя жизнь закончится.

Я активировал Резонанс на максимум. На абсолютный, запредельный предел, выкрутив ментальный тумблер так, что он сломался в моём сознании. Боль ударила по нервам, как разряд тока, но я удержал фокус. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль:

«Если я сейчас потеряю контроль, они все погибнут».

Эта мысль стала якорем, единственной точкой опоры в бушующем хаосе.

То, что произошло дальше, невозможно было описать обыденными словами. Язык людей не приспособлен для описания системных катастроф. Пространство вокруг нас захлебнулось и забилось в конвульсиях. Синее пламя моей Искры Пустоты взметнулось вверх гигантским столбом, разрывая вязкий, застывший воздух, и врезалось в холодный белый свет Эпсилона.