Книга Одиночка. Том 5, страница 96 – Дмитрий Лим

— Дима, — сказал я, выбирая слова. — Это… неожиданно. И да, я это ценю. Спасибо. Насчёт союза… я действительно подумаю. Но без обязательств.

— Без обязательств, — охотно согласился он, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Сегодня ты просто гость. Почти гость.

«Почти» — потому что долг за освобождение Капризовой от его мести всё ещё висел на мне, и мы оба это помнили. Но тон был задан совершенно иной.

Остаток пути Катя Крог просидела, мрачно уставившись в окно, её планы на вечер рассыпались в прах. Дима что-то мирно бормотал себе под нос, изучая программу бала.

Я же ловил себя на странном чувстве облегчения, смешанном с настороженностью. Ничего в этом мире просто так не делается.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Клиника в Петрозаводске была частной, дорогой и пустой. Савелий лежал на жёсткой кушетке в кабинете функциональной диагностики, слушая, как за стеной гудит безликий кондиционер. Он уже два часа подвергался безмолвным и бессмысленным процедурам: его подсвечивали, сканировали, облучали низкочастотными волнами.

Зайцев прибыл лично, что уже было плохим знаком.

Врач был худ, молчалив и обладал редким талантом превращать любой диалог в допрос. Он крутил в руках небольшой цилиндр, похожий на хромированную ручку.

— Савелий Андреевич, результаты странные, — сказал он, не глядя на пациента. — Мы проверяем реакцию нервной системы на стресс-факторы. Ваши показатели… они не соответствуют картине человека под давлением. Они соответствуют картине человека, который уже провалился в эту бездну и обустроился там на постоянное жительство.

— Так, всё же… что со мной⁈

— Пока не знаю. Вроде как куча всего — а может, и вообще ничего. Сердце, печень, даже гормоны — всё в норме для вашего возраста и образа жизни. Это противоречие.

— То есть я здоров? — усмехнулся Савелий.

— То есть вы — статистическая ошибка, — холодно ответил Зайцев. — И ошибки надо исправлять. Для чистоты картины нужен стрессор, который обойдёт все психологические блоки и даст чистую физиологическую реакцию. Артефакт «Пиявка».

Савелий слышал о таких устройствах. Они были разработаны для тестирования охотников на устойчивость к боли. Не смертельно, но крайне неприятно.

Зайцев приблизил цилиндр к виску Савелия. Аппарат тихо щёлкнул, и тонкая, почти невидимая нить холодного света вонзилась в кожу. Первые секунды Савелий чувствовал лишь лёгкое давление. Затем по его нервной системе медленно, как раскалённое масло, разлилась боль. Не острый импульс, а глухой, тлеющий огонь, который заполнил каждую клетку.

Он не кричал. Он даже не мог дышать. Боль была умной: она обходила привычные барьеры и била прямо в ядро самоощущения, в ту часть сознания, где хранится простое знание «я существую». И теперь это существование было чистым, незамутнённым страданием.

— Интересно, — заметил Зайцев, наблюдая за данными на мониторе. — Лимбическая система реагирует, но не так, как должна. Вы плачете, Савелий Андреевич, но ваше сердце бьётся с ритмичностью метронома. Вы испытываете боль на уровне, который обычно вызывает истерику или шок, но ваш мозг… ваш мозг её анализирует. Как сторонний наблюдатель.

Слёзы катились по щекам Савелия совершенно независимо от его воли. Это был физиологический ответ, как пот или дрожь. Он плакал как девочка: тихо и непрерывно. И от этого было ещё более мерзко. Зайцев увеличил «напор».