Книга Красный гаолян, страница 213 – Мо Янь

Пар над тазом рассеялся. Бабушкино лицо заливал горячий пот.

— Пойди вылей грязную воду, принеси чистой, – сказала она дедушке.

Отец поспешно выскочил во двор и наблюдал, как дедушка, сгорбившись и спотыкаясь, поднес таз к низкой стене туалета и выплеснул воду. Вода блеснула разноцветным водопадом, но тут же исчезла.

Когда отец снова прижался к щелочке в двери, тело второй бабушки уже блестело, словно натертая до блеска мебель из красного дерева. Ее крики превратились в стоны от боли. Бабушка велела дедушке поднять Ласку, вытащила из-под нее простыню, скомкала и бросила под кан, потом постелила чистый матрас и белье. Дедушка уложил ее, бабушка сунула ей между ног большой комок ваты, а потом накрыла ее одеялом и тихо сказала:

— Сестренка, спи… мы с Чжаньао будем тебя охранять.

Вторая бабушка спокойно закрыла глаза.

Дедушка снова пошел вылить воду.

Когда бабушка обмывала тельце маленькой Сянгуань, отец набрался смелости, проскользнул в комнату и встал перед каном. Бабушка мельком глянула на него, но не стала выгонять. Она вытирала с тела девочки засохшую кровь и поливала его ручьем слез, а когда закончила, прислонилась головой к перегородке и долго-долго не двигалась, словно мертвая.

Вечером дедушка завернул маленькую тетю в одеяло и взял на руки. Отец увязался за ним к воротам, но дедушка велел:

— Доугуань, побудь со своей мамой и второй мамой.

На выходе из восточного двора путь ему преградил дядя Лохань.

— Хозяин, вы тоже вернитесь. Я ее отнесу.

Дедушка передал маленькое тельце дяде Лоханю, вернулся к воротам и взял за руку отца, провожая взглядом дядю Лоханя, шагавшего к околице.

Двадцать третьего числа двенадцатого лунного месяца одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года Гэну Восемнадцать ударов исполнилось восемьдесят лет. Проснувшись с утра пораньше, он услышал, как в центре деревни громко играют репродукторы. Из динамика раздался слабый старческий голос:

— Юнци…

Грубый мужской голос спросил:

— Мама, тебе получше?

— Нет, голова еще сильнее с утра кружится…

Опершись о холодную циновку, Гэн Восемнадцать ударов сел. Он тоже почувствовал, что с утра голова кружится сильнее. За окном пронзительно завывал зимний ветер, снежная крупа с шуршанием била по оконной бумаге. Гэн накинул побитую молью куртку на собачьем меху, сполз с кана, нащупал палку с набалдашником в форме головы дракона и, пошатываясь, побрел на улицу. Во дворе намело высокие сугробы. Гэн посмотрел поверх глинобитной стены: равнина сделалась серебристо-белой, тут и там виднелись скирды гаоляновой соломы, напоминавшие маленькие крепости.

Снежинки падали облачками, непонятно было, когда снег прекратится. Гэн обернулся со слабой надеждой в душе, концом палки поддел крышку на чане с рисом, а потом на чане с зерном. В обоих хоть шаром покати, вчера глаза его не обманули. Гэн не ел уже двое суток, старческие кишки то и дело кололо, он решил отбросить стыдливость и отправиться к секретарю партийной ячейки попросить зерно. Когда животу голодно, тело никакого холода не убоится. Он знал, что секретарь тот еще ублюдок, у него сердце крепче железа, так что выпросить зерно будет нелегко. Гэн решил нагреть немного воды и попить, чтобы потеплело в животе, а потом отправиться на последний бой с этим ублюдком. Он палкой приподнял крышку чана с водой, но обнаружил в нем лишь кружок льда. Гэн вспомнил, что уже три дня не разжигал огня и десять дней не черпал воду из колодца. Поэтому он нашел дырявый ковшик, наносил со двора снега, высыпал в потрескавшийся котел, который никогда в жизни не мыли, закрыл крышкой и поискал хворост – но тщетно. Тогда Гэн зашел в дальнюю комнату, вытащил из-под циновки на кане пучок пшеничной соломы, а кухонным ножом разрезал подстилку, сплетенную из гаоляна, присел на корточки и начал высекать огонь. Спички, которые раньше стоили два фэня за коробок, давно выдавались по талонам, а те, что поступали в свободную продажу, Гэн не мог себе позволить, у него же ни гроша за душой. В кромешной тьме разгорелись теплые красные языки пламени. Гэн подался всем телом вперед, чтобы согреть промерзший живот, и хотя спереди согрелся, спине все равно было холодно. Он быстро сунул в печь пучок соломы и тут же развернулся спиной к огню. Теперь согрелась спина, а живот и грудь снова заледенели. Так, когда одна половина тела была холодной, а вторая горячей, стало еще хуже. Лучше уж вообще не греться. Гэн побыстрее подкинул в огонь травы и стал ждать, когда вода закипит. Ему казалось, что, наполнив водой живот, он сможет схлестнуться с этим молодым ублюдком: ведь не добыв зерна, не получится спокойно проводить бога домашнего очага на небо^[133]. Огонь под котлом начал угасать, и Гэн сунул в ненасытную черную пасть бога домашнего очага Цзао-вана последний пучок соломы, молясь про себя, чтобы трава горела помедленнее, однако сухие стебли занялись очень быстро. Гэн подскочил с неожиданной ловкостью, метнулся в комнату и вытащил из матраса остатки соломы, чтобы продлить агонию пламени и растопить снег в котле. Следом в топку без сожаления отправилась маленькая трехногая табуретка, а потом он заткнул рот богу домашнего очага облезлой метлой. Бог домашнего очага безостановочно кашлял, выплевывая клубы черного дыма. Гэн от испуга переменился в лице, подцепил палкой веер со стены и начал с шумом нагнетать воздух. Очаг то всасывал дым, то извергал его, но в конце концов перестал кашлять, в его нутре что-то заурчало, и разгорелось яркое пламя. Гэн понимал, что древесина горит хорошо и он может передохнуть. И без того затуманенные старческие глаза защипало от едкого дыма, по впалым щекам покатились липкие слезы, несколько капель собирались в одну и падали на бороду, похожую на спутанные волокна конопли. Вода в котле забулькала, и этот звук напоминал песню цикады.