Онлайн книга «Красный гаолян»
|
— Конец нам, ребята! Дедушка спросил: — Что случилось, господин начальник? — Ох, братцы! Этот гроб почти одинаковой ширины с воротами, а на крышке поставили чашу с вином. Хозяин сказал, мол, прольете хоть каплю – оштрафую на сотню юаней. Носильщики так перепугались, что потеряли дар речи. Из погребального зала доносился протяжный плач, похожий на пение. — Чжаньао, и что нам теперь делать? – поинтересовался Цао Второй. Дедушка сказал: — Раз уж мы тут, трусить уже поздно, пусть даже там внутри чугунные яйца, а вынести придется. Цао тихонько сказал: — Братцы, тогда идите. Если все получится, так мы будем одной семьей. Из этой тысячи мне и фэня[110] не нужно, все ваше. Дедушка смерил его взглядом: — Хватит тут болтать-то! Цао Второй распорядился: — Тогда готовимся. Чжаньао, Сыкуй, вы встанете спереди и сзади, под дном гроба пропустите веревку. Остальные… двадцать входят в комнату, только увидите, что гроб приподнялся над землей, сразу подставляете под него спины. Оставшиеся, будете за воротами на подхвате. Идите в ногу под звуки гонга. Братцы, я всем вам премного благодарен! Цао Второй, который всегда был самодуром, поклонился до земли, а когда поднял голову, в его глазах блестели слезы. Хозяин привел несколько слуг и с холодной усмешкой сообщил: — Не торопитесь, сначала мы вас обыщем. Цао Второй рассвирепел: — Это что еще за правила? — Правила тысячи юаней, – хохотнул хозяин. Слуги вытащили припрятанные носильщиками крюки и кинули на землю. Крюки громко звякнули, а лица носильщиков приобрели серый оттенок. Глядя на крюки, хозяин расхохотался. Дедушка подумал: и то хорошо! Кто крюками цепляет за днище гроба – не герой. Душу охватило трагическое предчувствие, как если бы он шел к месту собственной казни. Дедушка плотно перемотал ноги, а потом задержал дыхание и затянул пояс так, что он аж врезался в живот. Когда носильщики вошли в зал с телом покойника, вся его родня разом перестала голосить, уставившись круглыми глазами на носильщиков и чашку с вином, едва не переливавшимся через край, которую поставили на гроб. В траурном зале от дыма свербело горло, было очень душно, а лица живых казались хищными масками, кружащими в воздухе. Черный гроб ханьлиньского академика стоял на четырех низких табуретках, словно огромный корабль, причаливший к берегу. При виде этой махины сердца носильщиков забились так, словно в груди кто-то ударял в гонг и бил в барабаны. Дедушка снял со спины тонкую, но очень прочную корабельную веревку, сплетенную из самой качественной пеньки, и пропустил под днищем гроба. На концах у веревки были прикреплены две петли из грубого белого полотна. Носильщики привязали к ней несколько десятков мокрых белых тряпок, выстроились в два ряда по обе стороны от гроба, после чего дружно ухватились за веревку. Цао Второй поднял гонг – дон-н-н-н! – звук вышел каким-то надтреснутым. Дедушка присел у переднего конца гроба – это место было самым опасным, самым важным и самым ответственным. Поскольку передний конец гроба, похожий на нос корабля, очень сильно задирался, то дедушка не мог выпрямить спину, и грубая веревка врезалась в шею и плечи. Он еще и встать-то не успел, а уже почувствовал всю тяжесть гроба. Цао Второй трижды ударил в гонг, а потом заорал что есть мочи: |