Книга Тринадцатый шаг, страница 67 – Мо Янь

— Энгельс говорил, что «ключ к препарированию анатомии человека лежит в препарировании анатомии обезьяны», – говорит он, – у обезьян имеются умудренные лбы, мы-то себя считаем более просвещенными, чем они, но можешь ли ты догадаться, о чем они думают в этот миг?

Они не шевелятся, быстро хлопая веками, прозрачные глаза будто наливаются слезами. Косметолог в изумлении делает три бесшумных шага назад, и в поле ее зрения попадают не только обезьяны, но и держащийся за решетку и резонерствующий об обезьянах смотритель хищников. Он сливается в единое целое с обезьянами, так что их уже и отличить друг от друга нельзя. А ты думаешь: раз уж из союза льва и тигрицы получается помесь льва с тигрицей, то что получится, если спарятся друг с другом самец-человек и самка-обезьяна? Человекообразная обезьяна? И если бы этот гибрид вобрал человеческий интеллект, проявляя при этом смелость и ловкость обезьян, то каким бы был мир?

В то же мгновение мы видим, как безмолвно протискивается вперед спрятавшийся в бамбуковой роще негодяй. Роста он невысокого, движения у него проворные, перескакивает он из одной тени деревьев в другую, передвигается от одного камня странной формы к другому, напоминая мельтешащую черную птаху.

Смотритель хищников оглашает:

— Братья и сестры, после веселья наступает упоение, вот и блещут слезы, вот и текут сопли, завтра вечером я снова вас навещу.

Косметолог наблюдает, как беззвучно уходят обезьяны, все они, похоже, обеспокоенно расходятся по пещеркам в тени обезьяньей горки. Стуча по решетке, он пронзительно завывает, странный это язык, и косметолог из воя ни фразы не может разобрать. Она видит, как брызжут с лица смотрителя хищников слезы, как ритмично покачивается его башка. И снова у тебя через все промерзшее тело проносится мысль: с бесом я связалась.

Крепко спавшие на обезьяньей горке обезьяны неожиданно кидаются врассыпную, поднимают гвалт и прячущиеся по расщелинам и гротам обезьяны, и вот уже вся обезьянья гора заходится в веселом танце, а несколько крупных старых обезьян передними лапами звучно барабанят себя по попам.

Ты глубоко растрогана. Тебе вдруг кажется, что между тобой и обезьянами установилась таинственная, чудесная связь. Тебе очень хочется протиснуться за железную клетку, запрыгнуть на обезьянью горку, вклиниться в обезьяньи пляски. В глазах мутнеет от сонливости, это ненадолго, в сонливой мути проявляется слепящая взор алая точка, эдакое взмывающее красное солнце над укутанным по утру туманом бурлящим морем. И точка действительно напоминает восход над морем. Алый цвет мягко, но масштабно расширяет свою вотчину, и по мере того, как та расширяется, алый превращается в еще более ослепительный золотисто-красный. Так восходит солнце на душе, и та алая точка, постепенно обретающая ни с чем не сравнимое сияние, – твое сердце. И еще ты думаешь, что та алая точка напоминает обыкновенный нотный знак, алый цвет, преобразующийся через расширение в золотисто-красный, – обыкновенный нотный знак, трансформирующийся через разработку в великолепную музыкальную пьесу. Сияние прогоняет холод, все твое тело накаляется жаром. Хочется безудержно выть, хочется подключиться к буйству обезьян, чьи морды застилает пот, а глаза – слезы. Буйствует упоенная мать, мать – его любовница. Солнце из глубокой древности озаряет землю из великой древности, на обезьяньей горке царит ликование. Поднимаются руки, образуя колпаки поверх глаз, вернулся в край родной заглядывающий в дали-дальние, многие годы бредший странник. Железная ограда превратилась в легкую гряду глициний, поддерживаемая обезьянами ты запрыгиваешь на высокие холмы, спрыгиваешь в прорезающий скалы ручей и машинально, подражая новому окружению, рвешь цветы и качаешься на глициниях. Ревешь ты посреди яростного движения. И ощущаешь ты, что рев – действительно отдушина. Действительная отдушина способствует действительному ликованию; действительная отдушина – мать действительного ликования. И вслед за матерью ты тоже становишься его возлюбленной.