Книга Тринадцатый шаг, страница 53 – Мо Янь

Его звездами блиставшие глаза уставились на тебя со всей добросердечностью, а твердые ручки-лапки ухватились за твои груди, и тебе показалось, что он собирался их обе прямо там оторвать и скормить отпрыскам папы-льва и мамы-тигрицы. Вот он подхватил ставшие бескровными вне тела сиськи и без промедления кинул их тоскующим без человечьей плоти малышам, а те, надрывая твои груди зубками, жадно заурчали в две пасти. Его добросердечное лицо складывается в добросердечную улыбку, точь-в-точь как у почтенного родителя, мягко, многоопытно ласкающего твои груди. Ты взвизгнула – Твой визг из-под вице-мэра Вана как-то испугал его до бледности, согнулся и встал он, словно воришка, застуканный за мелкой кражей, словно пес, позарившийся на кур, – Ты высвободила обе груди из-под жестких ласк, на три секунды отступила от него – Ты чувствовала себя опустошенной, устрашенной – Груди твои заслужили надругательства – Машинально ты снова выпрямилась.

— Нет, я не буду… – крикнула косметолог, – я не смею…

— Скажи, чего ты боишься? – Голос смотрителя хищников лился с заунывной настойчивостью трубы. – Услышав слово «человечина», ты сразу подумала о живых людях. Ты сама себя испугала. Мертвечины у тебя под рукой – что комьев глины у гончара-ремесленника, что свинины на столе у шеф-повара. Надо ее растирать и скручивать, надо ее ощипывать, ощупывать, обдирать и резать – или не твоя на то воля? Что остается от человека, когда он умирает? Скажи, что остается от человека, когда его уже нет? Большие начальники жертвуют свои тела на вскрытие в больницы – немного отходов ухватить не велика потеря; большие начальники при жизни даруют счастье народу и после смерти служат народу – ну что такое здесь чуток вторсырья? Лигры же – бесценные звери, народ радуется, когда из-под панды малыш выпадает, об этом громко кричат все газеты и все телевизоры, чтобы весь мир узнал. Чего такого будет с этими отходами?

— Совесть не позволяет…

— Вздор! Бессовестны люди, которые только и знают, что мусолят совесть грязными языками. Уморить голодом маленьких лигров будет ущербом государственного масштаба, к чему твоя совесть цветам Родины, красным пионерам в галстучках? – Смотритель хищников обхватил твои груди и с суровостью непогрешимого судьи, облеченного верховной властью, взывал к твоей совести. – Побереги свою совесть! Где она была, когда ты меня надула, смастерив из поролона, пробки, клея, кетгута и все тех же отходов муляж головы для тела сына? Совесть – взаимообман. Как и эта твоя грудь, она хочет, чтобы ее гладил и даже кусал мужик, а твоему мужу до нее и дела нет, и вот ты совестливо позабыла про нее, мучаешь себя, сдерживаешь естественное желание, и где же в этом совесть? Ты и я – люди, фабрикующие совесть: ты – с мертвыми людьми, я – с хищными зверями.

Он держал тебя в объятиях, и его щуплое, сгорбленное тело фонтанировало величавой силой, которую ни один человек в нем и представить бы не смог. Губы его уподобились искушенному разбойнику. От его лобызаний ты зависала между смертью и жизнью, слились воедино потоки соплей и слез, даже моча пролилась.

Он отпустил тебя, и ты без чувств рухнула на лужайку, подле белой таблички на дереве с надписью «Просим по газонам не ходить» (на табличке также было указано: «Нарушители будут штрафоваться»). Оказавшись на лужайке, ты вскинула голову, раздвинула ноги. Ты желала, чтобы он как дикий зверь кинулся на твое тело, зубами и ногтями изодрал твою одежду, беспощадно отымел тебя.