Книга Тринадцатый шаг, страница 21 – Мо Янь

С учетом всех отмеченных сложных причин учитель физики решил ни в коем случае не уточнять, когда у Ли Юйчань выскочил первый волосок. И, раз уж на то пошло, как связаны с нашей уже затянувшейся историей волосы на лице, подмышками и прочих местах у Ли Юйчань? Очень даже связаны, тесно связаны, да еще боль людям доставляют они; но поскольку время долго течет, боль уже обратилась онемением.

Мы отлично запомнили восковую красавицу двадцатилетней давности, которую ты нам описал: тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек, ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Ты, вовсе не смущаясь многословности, повторяешь нам описание внешности восковой красавицы и решительно объявляешь:

Красный цветочек на виске у восковой красавицы был сорван с гранатового дерева во дворе. Она выбрала себе цветок с полураспустившегося гранатового дерева. В те времена не было еще таких предметов роскоши, как всякие бальзамы-ополаскиватели, и восковая красавица натирала волосы смоченной стружкой тунгового дерева, протирала лицо настоянной в вине свиной поджелудочной железой, в общем обходилась подручными средствами, которые и окружающую среду не портят, и человеческому телу не вредны, воплощая безыскусную красоту в условиях натурального хозяйства.

При описании в литературных произведениях нагого тела, в вопросе о том, нарушаются ли какие-то табу, все сводится к тому, намерен ли писатель при описании заставить ту неприкрытую плоть колыхаться в нашем сознании. Или же, если говорить еще более бесстыдно, – должны ли мы чуять запах выделений того тела? Если да – разве фантазии на сексуальные темы не фонтанируют жизнью? Если нет – можно ли вообще избежать пошлостей в описаниях человеческой плоти?

Мы никак не можем воспрепятствовать твоим бесцеремонным отступлениям. Слушаем мы, что ты говоришь, а ты продолжаешь рассуждать и заявляешь:

Пока что стоит держать в уме следующее: с самого конца части первой стук в дверь до сих пор продолжается с неизменным темпом и устойчивой силой, все с той же точностью часового маятника, и кто же, спрашивается, в конце концов в самый мрачный час предрассветного времени колотит в дверь дома учителя физики? Узнать это можно, лишь отворив дверь.

Ли Юйчань не может забыть, как ее нагая мать расхаживала туда-сюда по дворику. Для сохранения ног в чистоте восковая красавица носила расшитые атласные туфли, и еще держала она у виска только что распустившийся бутон граната – когда Ли Юйчань рассказывала мне о блестящем облике матери, в моих мыслях неторопливо проносился образ Пань Цзиньлянь из «Цветов сливы в золотой вазе»^[22], хотя, конечно, я никогда не наблюдал в жизни Пань Цзиньлянь – она бережно оглаживала свою плоть. По улице бежал благоуханный ветер пятого месяца^[23]; пронесся мимо небольшого горохово-зеленого домика в западном стиле, где заседает городское правительство, яркие пятизвездные флажки то расправлялись, то обвисали; также проскользнул ветерок по верхушкам белых тополей, внезапно зашлись шуршанием крупные, как медяки, покрытые сзади белым пушком листья; благоухающий ветерок пятого месяца скапливается в двориках мещан, и все приобретает картинную свежесть и красоту. Ли Юйчань неподвижно сидит на пороге, разглядывая ходящую взад-вперед мать. Ласточка свила белое гнездышко под карнизом ее дома. И еще маленький волкособ с ушами, подрезанными наподобие коленец бамбука, неотрывно следует за чуточку вздернутым задом обнаженной дамы и, непрерывно, страннейшим образом чихая, то и дело принюхивается.