Книга И все «вчера», страница 139 – Джоэл Моррис

Ладонь пульсирует от боли в белом шраме от кинжала. Я чувствую влагу, кровь, молоко. Я чувствую всё сразу: моего сына, каждую частицу его, каждую частицу себя, разорванных в тот день, когда он родился.

Отдай свою женскую суть. Обрати молоко в желчь.

Отдам.

Отдай всё, отдай всё.

Я повторяю. Отдам!

Деревья кружатся. Меня ведет, я пошатываюсь. Еще миг – и я упаду, но меня удерживает обветренная рука, перепачканная ягодным соком, все еще сжимающая мою.

— Госпожа? – говорит мальчик-вертельщик. Он смотрит на наши сцепленные руки и испуганно отдергивает руку. Деревянная лошадиная нога падает на землю. Он смотрит на нее, поднимает и протягивает мне.

— Нет, – отказываюсь я. – Она не моя.

Голова все еще кружится; я прислоняюсь к дереву, пытаясь устоять.

— Сюда! – кричит кто-то. – Госпожа здесь!

— Госпожа упала.

Вертельщик растерянно хмурится. Из леса прибегают слуги. Распорядитель хватает мальчика за вихры и трясет.

— Как ты посмел прикоснуться к госпоже!

Мальчик вскрикивает.

— Нет, – говорю я. – Нет! Отпустите его.

Распорядитель отпускает его, и мальчик с размаху садится на землю.

— Помогите ему, – приказываю я.

Слуга неохотно подает ему руку. Голубые глаза мальчика смотрят на меня со страхом и непониманием. На его лице – растерянность, испуг. Женщины больше нет внутри него; он ничего не помнит. Это пустой взгляд животного. Но ее глаза… В ее глазах таилось знание.

Компаньонка дает мне руку, чтобы я могла опереться, распорядитель поддерживает меня.

— Все в порядке, – говорю я. – Я справлюсь.

На обратном пути я пристально наблюдаю за слугами. Не похоже, чтобы они что-то видели. Мальчик все еще сжимает в пальцах ногу игрушечной лошадки – скромный трофей.

Она сказала, что я буду королевой.

Бездетная мать станет королевой. Что будет мне не по силам? Как изменится мир, если я стану править? Из-за кулис, конечно. На сцене будет мой муж. Король. А мне, когда настанет мой выход, придется играть роль женщины.

Впереди мой замок. Мои стены.

В мире нет иных хозяев, кроме тьмы и смерти. И женщины, способной подчинить их себе.

Я жду в своих покоях. Пламя свечи жалобно дрожит от моего дыхания.

Сегодня мой муж сражается с Макдональдом. Мятежника считают безумцем, но в его безумии есть смысл, есть своя правда. Он знает, что мир не таков, каким кажется. И хотя я желаю ему смерти, какая-то часть меня восхищается им.

Я смотрю на свечу, на стекающий воск времени, и вспоминаю своего сына, совсем малыша, который забрался ко мне в кровать – кровать, в которой он был зачат. Ему приснился дурной сон.

— Тебе нельзя здесь спать, – сказала я тогда.

Я не сказала ему, чего следует бояться на самом деле: если бы отец вернулся домой и нашел его здесь, то свернул бы мальчику шею. Мои жестокие слова должны были его защитить.

— Нельзя.

Ты плакал, пока не уснул. Утром я зашла к тебе в комнату, чтобы разбудить тебя. Твои глаза были закрыты, щеки мокры от слез. Ты выглядел как картинка.

Как часто я представляла тебя таким! Спутник моей луны, которому суждено было стать солнцем. Ты засыпал у моей груди. А я отпустила тебя с теми, кого ненавидела. Я отказалась от тебя. Где ты теперь?

— Иди, – говорю я себе этой ночью, в одиночестве. – Пора спать.

Призраков не существует. Всё – призраки.

Мой муж жив. В мрачный день приходит радостная весть. Письмо, написанное его рукой, чернила еще не высохли.