Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 236 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— Во МХАТе после Гельмана и Рощина некоторое время не было ни одной российской современной пьесы. Елена Гремина, как некогда Максудов в «Театральном романе» Булгакова, стала первым живым автором постперестроечного МХАТа. Потом появились пьесы Ивана Охлобыстина и Александра Строганова. Почему МХАТ повернул голову в сторону новой драматургии?

— «Мне нужны новые задачи», – говорит Ефремов, и я верю. Ищут не театры, а режиссеры. Не все, а наиболее тонкие, чувствующие бег времени. Новая пьеса незнакомого автора – это работа с неизвестным. В ней больше возможности проявить себя. Классику мы отработали полностью. Бедный Чехов! Ставят его отвратительно, хуже русских никто не ставит. Хотя и англичане ставят Шекспира хуже всех. Так, по крайней мере, считается. Когда режиссер берет современную пьесу неизвестного автора, он понимает: нет прецедента. Ему не на что опереться. Но к новой драматургии тянет – и зрителей, и наиболее тонких, умных актеров. Потому что здесь – неожиданности. Не то что Бесприданница погибнет, убитая своим женихом, а Нина Заречная будет «терпеть и веровать». Я не люблю, когда заранее известно, чего ждать. Да и зритель всегда любил современную пьесу. На этом всегда стоял мировой театр, особенно русский. На таких спектаклях другая реакция, другое отношение сцены и зала: на узнавание реалий. Здесь по-другому звучит Слово. Даже если действие развивается давным-давно, механизм мышления автора-то современный. Это уже наш взгляд на эпоху, наши проблемы и мысли. Да и режиссеры делали карьеру на современных пьесах: Станиславский, «Современник» времен Ефремова, Анатолий Васильев с пьесами Виктора Славкина «Взрослая дочь молодого человека» и «Серсо». Существовал в свое время миф, что вот, мол, Васильев взял среднюю пьесу («Взрослую дочь…») и хорошо поставил. Если почитать пьесу, видно, что она очень сильная.

— Не кажется ли тебе, что театр, который любил быть в оппозиции, теперь становится конформистским?

— Кажется. Те, кто в эпоху застоя были впереди, двигали и театр, и зрителей, сегодня стали самыми большими конформистами. Мы получили совершенно буржуазный театр, вся направленность которого – развлекать, веселить, дружить с властями. Это театр, у которого отсутствует цель. Ефремов классифицировал театры на те, у которых есть цель, и те, у кого цели нет. Театры, озабоченные физическим выживанием, – это театры без цели. Жизнь тяжела, и порицать их трудно. Все равно как «жить, чтобы есть». Поел – и опять живешь. Все понятно, но конформизм – чудовищный. Все крикуны, которые славились смелыми высказываниями, эпатажем, превратились в диких конформистов. Они озабочены более всего дружбой с Лужковым и еще не знаю с кем. Мне кажется, приходит время другого театра и другой драматургии. В Европе сейчас одно из самых интересных направлений продолжает искусство «рассерженных молодых людей», родившееся в 50-х годах в Англии и идущее от Джона Осборна. Знаменитая пьеса Марка Розенхилла Shopping and Fucking сейчас переводится и у нас, для молодого режиссера Ольги Субботиной… Недавно я заполнял опросный лист «Независимой газеты» о влиянии доллара на театральную кассу. Надо ли отражать политическую ситуацию в стране? Конечно, надо! Я не говорю: либо бороться против всего, либо защищать. Но какое-то отношение иметь и выражать надо! Театр – существо одушевленное. Забота только о себе, о выражении внутреннего мира режиссера, которое было так модно в концептуальном театре, это путь в сторону конформизма. Наше интеллигентское сознание внушило нам, что нехорошо заниматься политикой в творчестве, что это – удел других людей. Я думаю, это скоро пройдет, и у нас будет в хорошем смысле политический театр.