Книга Обнулённый 6, страница 55 – Макс Гато, Виктор Рэн

— И не будет. С листа выходят слова про чью-то жизнь. Человек слушает и не узнаёт ни одного дня. — Истафан постучал по столу. — Значит, брать надо оттуда, где она лежит, и класть туда, где её не стало. Из головы в тело.

— То есть ты намерен нарушить стабильность сущности тем, что перельешь ей поток воспоминаний из другого тела, как перелил бы кровь? — уточнил Лазарь.

— Нет, это не совсем… — начал было Истафан, но тут же нахмурился. — Вообще-то да, это ровно то, что я собираюсь сделать. Ты быстро схватываешь, клирик.

Я слушал и отметил про себя, что никто из них пока не сказал, что делается с тем, из кого забирают память. И какие вообще есть побочные эффекты.

— Хорошо, допустим, — сказал Лазарь. — Тогда опиши мне ритуал по шагам. Что я увижу, если буду стоять рядом.

Истафан подтянул к себе чистый лист и начал чертить на нём углём.

— Беатрис Красс придётся держать руками. И держать всерьёз, потому что рваться будет не тело, а та, что в нём сидит. Эта ваша Иеремия. Подвеску кладут ей на грудь, и сверху на подвеску ложится ладонь госпожи Блэквуд. Кожа, вещь, кожа. Без этой цепочки ничего не выйдет.

Он ткнул углём в лист со знаком.

— Над ней я один раз произнесу вот это слово. Ключ. Оно отпирает тело, и больше от него ничего не требуется.

— Допустим, — сказал Лазарь. — Только мы знаем, как это слово пишется. Как оно звучит, не знает никто.

— Значит, до обряда вы выясните, как оно звучит, — пожал плечами паладин. — Без звука ничего сделать не выйдет.

Он отложил уголь и посмотрел на Лилиану.

— А дальше работаю я. Своей силой я буду вытягивать из вас воспоминание и по цепочке переводить его в тело. Вслух при этом не произносится ничего: ни молитв, ни рассказов. Ваше дело — держать перед глазами один день. Представить себя в нём: что вы видели, чем пахло, что было у вас в руках. Что удержите, то я и заберу.

— И в чём опасность? — спросил Лазарь.

— В том, что я не вижу, какое воспоминание беру. Я чувствую вес, и только вес, — Истафан постучал костяшкой по столу. — А воспоминания сцеплены между собой. Потяну за тот день, когда она отдала девочке своё платье, и следом пойдёт всё лето, в котором это платье было. За летом — зима. Остановить можно одним способом: бросить и начать заново.

— А если госпожа Блэквуд перестанет вспоминать или собьется?

— Тогда мы потеряем половину воспоминаний.

Лазарь отложил перо.

— Сколько воспоминаний придётся перетянуть, — сказал он. — Одно? Десять? Как ты поймёшь, что тело набрало достаточно?

— Понятия не имею. Взвешивать мне нечем.

Я слушал их и думал о другом. Зимой Лазарь сам мне сказал, что удержание требует постоянной подпитки. Значит, всё то время, пока Истафан тянет воспоминания в тело, с другой стороны кто-то вливает в него силу. И чем больше вливают, тем больше придётся вытянуть памяти из Лилианы.

А ещё я помнил площадь в Талвеге. Помнил, как после казни от помоста разошлись красные нити и как основная их часть ушла на запад. Это я видел своими глазами. Если силу в неё вливают оттуда, то это будет какое-то перетягивание каната. Вслух я этого говорить не стал, потому что у меня всё равно не было ответа на простой вопрос: если Иеремию с западом что-то связывает, почему оттуда на неё и напали?

Мы проговорили долго, и разошлись далеко за полночь. Истафан рассказал много, но не спешил раскрывать все практические тонкости. А пока до отъезда Иеремии никто из нас все равно не сделает ровным счётом ничего.