Книга Волчий клан – 4, страница 79 – Валерий Муллагалеев

— Я запоминаю звуки, — сказал Третьяк, хотя никто его еще не спрашивал. — И могу повторить всё, что слышал…

По лицу Каменского было видно, что он всё понял. Он знал про големов намного больше моего и не нуждался в пояснении. Голем не может подделать то, что воспроизводит.

— О, нет, — сказал Каменский. — Нет, Лютиков. Не надо.

— Уверены? — сказал я.

Каменский прошелся по кабинету кругом, схватил бокал, плеснул туда бренди и осушил одним глотком.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Я готов.

И Третьяк заговорил голосом Аскольда.

Я невольно передернул плечами — события Атрагосии словно ожили. Это был не пересказ и не подражание: кабинет наполнился зычным голосом Аскольда.

— «Одно. Всего одно уцелело. Остальные окаменели, я нашел четыре пустышки».

Каменский пошатнулся и оперся о край стола. Я кивнул на осколки скорлупы.

Дальше раздался крик:

— «Я получу власть, которая и не снилась моему отцу! Глупый старик, лелеющий свое жалкое графство. Мы должны править Державой. Миром, блядь! Я — буду!»

— «Мой отец трус. Он боится правды. Он хотел выращивать змиев и дрессировать их. Херня. Любой поводок рвется. Значение имеет только собственная сила».

— «Я не собираюсь возвращаться домой сыном губернатора. Сын губернатора — это должность. Это очередь: подождать, пока папа умрет, получить губернию, кланяться Императору. Говно, а не жизнь».

Третьяк прервался на рев змия, которого Аскольд мучил посохом. Каменский вздрогнул. Снова вернулся голос Аскольда:

— «А я вернусь тем, чего в Державе нет девятьсот лет! Не магом, не графом, не наследником. А тем, чье имя называют шепотом, закрыв ставни».

— Хватит, — прошептал Каменский.

Третьяк посмотрел на меня.

— Про Ешу, — напомнил я. — А то у господина графа были сомнения.

Голос Аскольда на тот момент уже стал монструозным, отчего Каменский побледнел.

— «Ешенька. Милая моя. Ты опоздала. На девятьсот лет! Смотри, барон-волколак! Ты спас ее из каменного плена, но она тут же снова нашла смерть!»

— Хотите услышать его последние слова? — тихо спросил я.

— Да, — твердо ответил Каменский.

— «Отец… старый трус, загнивающий в своей губернии. Ненавижу. Девка… тварь неблагодарная… И змии! Будьте вы прокляты, гады ползучие… Вы всё равно все сейчас сдохнете».

Третьяк завершил речь звуком шипящей магмы и умолк.

Каменский стоял, опираясь на стол, и не поднимал головы.

Он простоял так, наверное, минуты три.

— Это правда, — вымолвил он.

— Да.

Он перевел на меня взгляд покрасневших глаз.

— Вы могли просто соврать. Сказать, что он героически погиб. Думаю, я бы поверил.

— Я и без того вернулся с печальной новостью. Единственное, что я мог для вас сделать, — это рассказать правду, какой бы она ни была. Все остальное было бы паскудством.

Каменский долго на меня смотрел.

— Вы рисковали дважды. Ради чего? — спросил он.

— Честь, — ответил я. — Не знаю, как можно было поступить иначе.

— Когда-нибудь это вас погубит, Лютиков.

Я хотел было ответить, что гибель гибели рознь, но промолчал.

Мы выпили, не чокаясь. За окном разошелся дождь, часы над камином показывали глубокую ночь.

— Когда ему было восемь, — сказал Каменский, глядя в огонь, — он начитался сказок про Героический век. Про змиев, полеты, предков.

Я молчал.

— У него был пони. Мохнатый такой, серый, звали Титан. — Каменский усмехнулся. — И вот однажды я выхожу во двор, а сын приделывает к этому пони крылья. Из веток, обтянутых простыней. Привязал бечевкой к седлу.