Книга Мифы близкого будущего, страница 95 – Джеймс Грэм Баллард

— Дела к тому идут, я смотрю, – заметил моряк-австралиец, когда трое солдат повели нас к стадиону, – что мы мяч гонять тут будем.

— Да это какой-то трюк на показуху Красному Кресту, – прокомментировал ситуацию еще кто-то. – Позже, вот увидите, нас сведут обратно в лагерь.

Я первый увидел стадион – и сразу понял, что в футбол мы играть тут не будем при любом раскладе. Мы поднялись на бетонный постамент. В желтеющей траве в самом центре поля стояли еще два грузовика. Промежуток между ними использовался японцами в качестве свалки чего-то, что напоминало трофейную мебель; за свалкой, очевидно, посматривали хорошо вооруженные солдаты с болельщицких трибун высоко над нами. Здесь нас явно ждали – среди хорошо экипированных армейских крутился молодой переводчик-европеец в белой рубашке.

Пока нас вели навстречу этим людям, мы смотрели только себе под ноги. На траве ровными рядами были уложены трупы – в общей сложности около пятидесяти тел; ряды столь ровные, будто этим людям еще нужны были хоть крупицы уважения и заботы. Все были полностью одеты, лежали ногами к нам, с руками по швам, и по яркой бледности их лиц я понял, что, кем бы они ни были, эти люди, все они умерли не так давно. Я помедлил у тела молодой монахини, чьи уста только-только начали кривиться в гримасу смерти, – вокруг нее послушной паствой покоились трое деток, все головы повернуты в одну сторону. Будто смерть застала их всех во сне.

Под взглядами японских солдат, переводчика и часовых, с высоты трибун охраняющих груду мебели, мы медленно шли мимо трупов. Кроме двух лежащих рядом немолодых китайцев, которые могли быть мужем и женой, все были европейцами и американцами, и по изношенному состоянию их обуви и одежды я понял, что передо мной такие же лагерные, как и я сам. Мы миновали крупного румяного черноволосого мужчину в коричневых шортах, с огнестрельным ранением в груди. Пожилую женщину в ситцевом платье, у которой был большой синяк на нижней челюсти – и больше никаких видимых повреждений.

В двадцати футах впереди меня один из японских солдат у грузовика снял с плеча свою винтовку. Мои спутники невольно отступили назад. Хозяин автомастерской налетел на меня, ухватился за мое плечо. Я же вслушивался в звуки американского самолета над головой, в шум его двигателя, усиленный бетонной чашей стадиона. Сама мысль о том, что нас расстреляют здесь спустя десять дней после окончания войны, была абсурдной – нет, подумал я, совершенно очевидно то, что никто из нас не умрет. Но предчувствие всеобщей гибели – то самое, непостижимое, пришедшее перед самым нашим арестом, – тоже никуда не пропало.

Один из японских офицеров, под коротким дождевиком одетый полностью по уставу, что-то отрывисто произнес. Я заметил, что он стоял рядом с небольшим ломберным столиком, на котором высились две плетеные корзины с бутылками саке и лепешками из вареного риса, завернутыми в листья. По какой-то странной причине я предположил, что офицер собирался накормить нас.

Евразиец-белорубашечник подошел ко мне. На его лице лежала печать японской отстраненности. Несомненно, он уже жил с осознанием того, что, как только прибудут войска Гоминьдана, его бытию придет конец – точно так же как пришел конец жизням тех пяти десятков людей, чьи тела покоились сейчас на травке стадиона.