Книга Терновий путь, страница 97 – Диана Чайковская

Как в хату постучались, так Акулина сразу подхватила пироги с вишнёвым вареньем, миску мёда – и вынесла, ткнув прямиком в козью морду. А козёл-то потупился, склонил голову – и ускакал, приняв угощение. Кивнули ему ряженые, закачав мордами, зыркнули на Акулину так, что чуть сердце в пятки не ушло, а тем поехали-поскакали дальше, к соседскому оплетню.

— Ну што там? – шепнула Марыся, выглядывая из-под печи.

— Ай! – отмахнулась она. – Поскакалы вон.

За одной половиной ночи пришла вторая, полная морозного гула. Далеко ушли ряженые, а на их месте кружился ветер, взъерошивая сугробы. Запрятался месяц под пеленой туч, опустилась темень страшная, тревожная. Не спалось ни Марысе, ни Акулине, казалось, сомкнёшь глаза – и случится что-то ужасное, взорвётся воздух чужим плачем, прорвутся неведомые твари через изнанку, станут есть-пить-грабить, а рассвет потонет в безвременье и не наступит больше.

Оттого пришлось зажечь церковную свечку. И хату было бы неплохо полынью и зверобоем окурить, да пока рано. Как прознает нечисть, что в ночь перед Рождеством, среди плясок и гуляний, кто-то осмелился горькие травы палить, спасу никому не будет. Оставалось сидеть рядышком со священным огоньком и молиться, вспоминая добрые и недобрые времена: как сама гуляла с ряжеными, как девок спасала, как отбивалась от нечистой силы, как старуха Килина потом ругалась и проклятья на хлопцев насылала. Неведомо как прознала, кто под маской быка скрывался – и после святок явилась, да не сама, а с даром, в мёртвой водице вымоченным.

Успокоилась и Марыся, переступила через страх. Спустилась с печи, присела рядышком, в пламень всматриваясь. Казалось, так и уйдёт остаток ночи, в покое и тиши. Ан-нет – снова постучали едва слышно, осторожно, будто спугнуть боялись. Без колядок, без гогота. Нет! Добрые люди ночами так не приходят.

— Кто там? – строго спросила Акулина.

– Щедрый вечер, добрый вечер,

Дайте-ка добра на плечи! – отозвался гул голосов в ответ.

Льдистый, кусачий ветер раскрыл оконные створки, погасил свечу, а за миг до того мелькнула во дворе петушиная морда, с клювом, с перьями, будто маску с чучела делали.

— Лёшка! – ахнула Марыся, оживившись. – Лёшка, я тут!

— Куда! – громыхнула Акулина. – Сыды тут!

Не к добру еловым лесом пахнуло, не к добру ей показалось, словно над мордой петушиной острая шапка была. Знавала Акулина таких гостей: их-то как раз полынью и святой водой встречают. Оттого взяла охапку травы, свечку погасшую и хотела было медленно приоткрыть дверцу и уважить иномирных гостей, да не успела.

Понеслась Марыся вперёд неё, вылетела на порог, про стыд забыв, про лохмы нечёсаные. Закричала:

И как раскинула руки навстречу! Акулина и сделать-то ничего не успела – лишь моргнула прежде, чем шуликуны подхватили её, радостную, хохочущую, и полетели дальше. Засветилась голубым пламенем их повозка, зазолотился полоз, что вёл её по сугробам, заплясали пламенные огоньки, что изо ртов летели, дорогу освещая.

Перекрестилась Акулина, выкинула ветку в сугроб и топнула ногой от досады. Вот ведь девка! Ума по молодости – ни капли! Думала, к любимому спешит, к Лёшке-то, а на деле попала в лапы тварей и будет теперь подо льдом бултыхаться вместе с остальными. Дай Бог, следующим годом воротится, разодетая в мех, с такой же острой шапкой. Или поплывёт утопленницей по весне. Эх, придётся теперь с попом Михайлом говорить, просить, чтобы тихонько свечку поставил, в Рождество-то…