Книга Терновий путь, страница 8 – Диана Чайковская

Акулина разложила травы, посмотрела на полынь и крапиву, повертела в руках пижму и еловые ветки, напрягла память, вырывая оттуда куски воспоминаний, связанных с Лесовиком-господарем. Обижала ли она его когда-нибудь? Нет. Носила ли дары? Бывало. Стало быть, в милости не откажет, разве что погрохочет на весь перелесок и попугает, проверяя, крепка ли её воля. Ну то ничего, то пережить можно. Главное – до Ксанки добраться и разузнать, кто её обидел и почему она вьётся вокруг Ковалей и Радьков.

Не так-то просто поговорить с мавкой, особенно если та затаила обиду на род людской. Акулина решила переждать до следующих сумерек – нынче уже поздновато готовиться, да и ждали её под вечер в хате казачки Леськи, где, по слухам, черти безобразничают: в печь забрались и не хотят вылезать. Ну то дело нехитрое: перекрестив их осиной да получив куриную ногу и четыре яйца как плату, она с облегчением вернулась в хату. Ещё бы: хворая спина разболелась люто, будто сглазил кто.

«Не девка уже, штоб на твёрдом лежать», – ругалась на себя Акулина. Не захотела стеснять и обижать хозяев – так возись теперь с заговорённой водой и карабкайся на полати со стонами. Были, правда, другие способы – хоть к Прасковье на поклон иди, хоть в город поезжай мимо оврагов да перелеска, если нечисть пустит. Только Прасковья, пожалуй, получше будет.

Доходили до Терновки слухи, будто царь их, Лександр, дружбу с бесами завёл, и бесы ему шептали в уши, отчего всякая хвороба берётся и как с ней бороться, и каждого беса царь разослал по городам, велел люду к ним хаживать да у них только и спрашивать, только нельзя, нельзя ведь честному человеку к ним! Грех то – во внутренностях копаться да Божью немилость на плечах тащить. А она – что крест голгофский!

Поохав, Акулина забралась на печь, укуталась в одеяло и принялась наговаривать:

— Прийды-прийды, сон, положися рядом, полежи, как трава на земле, как жито у поле, как крест на груди, да тут и останься, пока солнце не встанеть.

Начитывала-начитывала – а после сама не заметила, как провалилась в тягучую дрёму, что понесла её меж землёй и небом, туда, где одни ангелы хаживают да добро засевают, что тот ячмень.

* * *

Налилось солнце, как яблоко по осени, царапнуло боком верхушки перелеска. Акулина поджала губы: нельзя идти к мавкам хмурой, а как иначе, если поутру в поле с больной спиной, а затем то обереги занести, то кур заговорить, чтоб неслись лучше, то порчу отыскать да закопать в землю. Ни продыху, ни покоя, ещё и Михайло наругал, что в церкву давно не ходила, на иконы не глядела, у Бога благодати не просила, а ведь то тоже большой грех.

Наспех ополоснув лицо, Акулина взяла свитку с вышитыми внутри крестами и веточками полыни, чистую, светлую. Затем завернула в полотно заготовленные дары: багряные, малиновые, зелёные ленты, что девки на Купалу надевают, свежий хлеб, мёд, засушенные головки маков, ромашек, прибавила охапку проса. Осталось самое страшное в хате.

Акулина шагнула к красному углу и бережно, будто боясь обжечься, подняла белоснежное полотнище, под которым прятались иконостасы, не видящие и не ведающие происходящего в хате. Она трижды поклонилась Богородице, Христу, а затем повернулась к Святому Николаю, облачённому в золочёные одежды, и заговорила шёпотом: