Книга Терновий путь, страница 61 – Диана Чайковская

«Сыл тобе надо, а то ослабла по осени», – хмыкнула про себя Акулина.

Натрудилась за лето, а впереди-то дни не лучше. Деды Осенние вон не за горами уже, а она чуть ли не рассыпается. Не-ет, не пойдёт так дело!

Встала с кровати, вперила руки в бока, обвела хату очами – и взялась за заговорённую метлу. Принялась чистить-вычищать всё то, что добрые люди с собой принесли: и пыль, и грязь, и листву, и черноту, и отраву рассыпчатую, и клубья нечистой силы, что свернулись ежами и сидели под лавками, страшные рожи корча. Всё хотела за них взяться, да времени не находилось!

А после зажгла пучок полыни, поставила церковную свечу в красном углу, обошла слева-направо – и дышать стало легче, и упорхнул кошмар в окошко, прихватив с собой всю прочую тяжесть, что давила на плечи к концу лета.

— Топерь тесто поставымо, хлеба напечём! – Акулина закатала рукава, протёрла вспотевшие ладони тряпицей и принялась смешивать колодезную воду с травами и мукой.

Всё же хорошо, когда в доме лад, аж душа пичужкой порхает. И так жить охота, что аж ранние вёсны перед очами проскакивают, а следом и вечера, полные песен, медовых отваров и старых слухов. Славно они собирались с бабами в саду, среди тяжёлых веток. Бывало, гадали, бывало, просто сидели и вспоминали доброе и недоброе. Если доброе, то улыбались и смотрели в небо, а если недоброе, то проживали ещё раз, чтобы навсегда прогнать и забыть.

До вечера никого не впускала Акулина, выдыхая после трудов праведных. А как день пролетел, поужинала, расправила усталые плечи и вспомнила про Настасью и дитя. Проведать бы, заодно и про Дарью разузнает, и на Назара посмотрит, а то одни говорили, что хворый, а другие, наоборот, кричали, будто здоров, как молодой бык.

Ночь стояла тихая. Смолкли сверчки, скрылись в Ворскле русалки – лишь ветерок слегка травы причёсывал и шептал: не к добру такая темень и тишь, нехорошо это, когда нечисть до первых заморозков затихает. Упыри – и те не выли. А ведь бывало, что и в хаты рвались, и к попу Михайлу в церкву. Не знали они, твари неразумные, что святая земля гнилые ноги жарит.

Панасенковы меж тем не спали. Дрожали свечные огарки у окон, лились шепотки из недр хаты. Видать, Дарью поджидали.

— Здоров будьте! – гулко крикнула Акулина. – Хай Бог помогаеть!

Заскрипело-зашуршало – и из темноты выпорхнула бледная Настасья. Вот ведь девка! Глянешь – и век будешь от икотки плеваться.

— Будьте здоровы, баб Кылыно! – тихо сказала и сразу распахнула дверь пошире.

Не подвело чутьё. Лежал Назар на лавке, а лицо у него – как мукой перемазали, белое-белое. Вроде дышал, вроде светилась искра жизни в очах. Акулина тронула за руку: надо же – тёплый!

— Живой он, – произнесла Настасья. – Только злые духи покоя не дають ни в хате, ни на дорогах. Пугають кошмарамы, воють, скачуть, корчуть морды страшные.

— Крестылся? Заговорамы гнал? Травы след в след сыпал? – она поправила платок и коснулась Назариного плеча. Ох, страх-то какой на нём! Аж пальцы закололо.

Наслали на него испуг лютый, чтоб каждой тени боялся и почти ничего, кроме молитвы, сказать не мог. Видать, думают, что помрёт он от того испуга, сейчас или зимой. Тут и к Прасковье ходить не надо – и так ясно: тянет нити жизни треклятая Дарья, на палец мёртвый наматывает и выжидает, как зверь хищный.