Книга Сторона теней, страница 139 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

На соседском заборе сидела кошка-трёхцветка, посматривая жёлтыми глазищами словно на идиотку.

— А я идиотка и есть, – с вызовом сказала Катерина кошке, проходя мимо. – Она самая! Долбанная Лара, мать её, Крофт!

Брошенные избы провожали мрачными взглядами выбитых окон, осколки стекла ловили первые лучи восходящего солнца. У крайнего к Лесу дома, скособоченного и вросшего в землю, опёрся на калитку дядька Николай, пыхтя неизменной беломориной как паровоз. Всегда в одной позе, сгорбившись и наклонившись вперёд, смотря выцветшими глазами вроде бы в никуда, но всегда на тебя. Никто не знал, сколько Николаю лет, на Катерининой памяти он никогда не менялся, всегда старый, морщинистый, с потемневшей от загара кожей и седой неопрятной щетиной. Отец, пока был живой, с Николаем здоровался уважительно и вёл долгие беседы обо всех делах в мире большом и мире малом. Когда-то давно Николай был проводником из первейших и знал о Лесе больше, чем кто бы то ни было. Катерина в детстве боялась его до дрожи в коленках. С тех пор мало что изменилось.

— Собралась? – насмешливо спросил Николай.

— Собралась, – вздохнула Катерина, приваливаясь на палисадник.

— Зря.

— Может и зря.

— Этот хрен, который за главного у них, и раньше в Лесе бывал.

— Откуда знаешь? – не поверила Катерина.

— Знаю, и всё. Как собака, чую всякую гниль. Был он в Лесу и живой остался, а теперь снова пришёл и людишек привёл. Пускай Лесу достанутся. Нажрётся и поутихнет, как в семьдесят первом, когда три десятка разом схарчил. Месяц в Лес, как на прогулку, ходили. Если кто и гиб, то по собственной дурости. Васька Хромый аж по краю Чёртовой топи прошёл, мешок червонцев царских насобирал. А после войны с Гитлером на год в спячку ушёл, бои тут страшные были, напузырился кровью до самых краёв.

— Нельзя так, – без всякой уверенности мотнула головой Катерина.

— Тогда иди, раз нельзя, – согласился дядька Николай. – Только неспокойно нынче в Лесу.

— А иначе бывало когда?

— Мёртвые ночью всякое шепчут, – обронил в пустоту Николай. – Что-то надвигается, а что – не знает никто. Вдруг тебе Лес и скажет. Вдруг за тем и идёшь? Ни пуха ни пера, Катерина Петровна.

— К чёрту. – Катерина с трудом оторвалась от заборчика. Слова Николая казались насмешкой. Лес скажет… Чтобы говорить с Лесом, нужен особый талант. Отец разговаривал с Лесом, но дочери дара не передал.

С каждым метром ноги наливались тяжестью и отказывались идти. Тянуло прилечь в жухлую траву у дороги и отдохнуть. На виске тревожно затюкала жилка. От околицы до Леса шестьсот сорок восемь шагов. Идёшь и считаешь, меряешь песчинки в часах.

Под сапогами загрохотал шаткий мостик через речку Лешовку. Одно название, а не река – сажень в ширину, глубиной по колено коту. В тёмной воде космами утопленниц вилась гнилая трава. Здесь никогда не поили скотину, не купались и не полоскали бельё. Лешовка вытекала из Леса, огибала Тушинскую и терялась среди бескрайних Ускольских болот. По поверьям, торфяная вода несла болезни и смерть.

Солнце за спиной отлипло от горизонта, туман пополз рваными тряпками, утягивая мокрые лапы в нахмуренный Лес. Редкий березняк на опушке шумел листвой на ветру, а высящаяся дальше стена грязно-зелёных елей оставалась недвижна, внушая трепетный страх. Лес затаился хищным зверем. Лес ждал. На опушке метались холодные мрачные тени.