Книга Любовь Владыки. Курортный роман с последствиями, страница 73 – Ева Кофей, Хель Сорго

Любопытно, о чём бы ей хотелось, чтобы Арктур напомнил ещё спросить?

Он наблюдает за ней, спящей, жертвуя своим сном.

Не то, чтобы он был настолько самолюбив и ценил в первую очередь свой комфорт, но сейчас хорошо бы побыстрее восстановиться. И он, как никак, король, а Люба, похоже, не совсем понимает это.

И ему кажется это милым и очаровательным.

Он зевает под водой. Странное чувство, в море почти никогда не возникало, а здесь увидел разок у Любы, и пошло-поехало.

Она попросила её разбудить, и при этом не разлить воду (хотя Арктур пошутил, конечно, сказав, что обольёт её). Но будить её так не хочется…

Милая, спит и… похрапывает, тихо и редко, очень мило. Звук такой, будто собирается засмеяться, но обрывает себя.

Арктур, заслушавшись, едва не засыпает сам.

Спохватывается он, когда в окно стали бить солнечные лучи. В этот раз, почему-то, не тёплые и ласковые, а жгучие и золотые.

Арктур не очень жалует солнце и яркий свет.

— Любовь, — зовёт он негромко, — Любовь, пора вставать!

Недобрый знак, что уже на рассвете наступает такая жара.

Арктур с громким всплеском опускается на дно бассейна. Хмурый и сосредоточенный, будто это ему, а не ей, идти сейчас к морю просить сокровища.

— И что ещё за карлица? — спрашивает он со дна, не проверяя даже, проснулась ли Люба.

— А? Что? — с трудом приподнимается она, но тут же посильнее натягивает одеяло. — Карлица хотела съесть Алёшку…

— Какого Алёшку, что такое карлица?

Люба морщится и утыкается лицом в подушку.

— Ммм, тише, рыбка…

— Где? — оживляется Арктур и приподнимается над водой. — Здесь моя рыбка? Рыбки и правда тихие, не все, но большинство. Это мне в них нравится. Если сравнивать их с птицами, они выигрывают. Потому что ваши птицы орут и шумят крыльями, а плавники у нас считаются тем лучше, чем меньше создают звука и проще скользят в воде. А какие у вас критерии оценивания опорок?

Похоже, он успел соскучиться по морю, а прошло-то всего ничего…

По морю и по общению. Правда, говорить пока не хочется ни с кем, кроме Любы. А она всё ещё хочет спать и скоро уходит.

Арктур тяжело вздыхает.

— Да нет, ты рыбка, карасик… — она зевает, ещё немного и совсем проснётся, но так не хочется. — Точно пора вставать?

— Точно. И я не рыбка. Уж больше дельфин тогда, — произносит он задумчиво и возвращается к прежней теме: — Так что такое карлица и алёшея?

— Леший? — всё же поднимается Люба и на всякий случай даже отбрасывает ногой одеяло подальше — от греха. — Ты знаешь леших? Они тоже есть?

— Есть лешие, но ты говорила о ком-то другом. Или о чём-то, я слов таких не знаю. Или забыл… — хмурится он, пытаясь вспомнить.

— Карлицу зовут Афина, она маленькая странная ведьма, которая и… продала, да, в итоге, продала мне твои бусы. Точнее, — она зевает, — мои бусы.

Он вспоминает о них, снимает и протягивает ей.

— Возьми пока, пусть хозяйку не забывают. Только верни на всякий случай перед тем, как уйдёшь. А Алеешка?

— Алёшка, это сын моей подруги.

Она зачем-то наклоняется, чтобы он сам надел на неё жемчуга.

И Арктур осторожно надевает на неё бусы.

Странно, но чаще всего, когда он прикасается к ней вот так, руки у него не мокрые.

— Теперь понятно… Афина, говоришь? Она сама сказала, что она ведьма?

— Кажется, — Люба касается его волос как-то беспечно и идёт в ванную комнату, чтобы почистить зубы. — Как тебе спалось? — спрашивает уже оттуда. — Хотя нет, не отвечай…