Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 64 – Омар Кабебас

В общем, горы вроде как поняли, что нельзя оставаться в недвижимости после гибели Тельо и тем самым всем дать равные шансы. Мы скрутили горы и разнесли в пух и прах нейтралитет, которого придерживались высокие деревья и реки.

Они начинали шуметь уже по-иному. Мы овладели рекой и заставили ее журчать не так, как мне это слышалось, когда я лежал в гамаке, размышляя, что и этот шум тоже в одной тональности с тишиной замолкших деревьев. В общем, горы поняли, что никуда им от нас не деться. Мы заставили их понять это. И когда гвардия появилась, то для гор уже было ясно, что дело ее – неправое.

В конце концов мы выбрались из ущелья. Я шел с разбитыми о камни ногами. Как же я жалел, что гвардия в тот раз так и не появилась. А ведь мы были почти уверены, что стычки не избежать, что будет засада и потому продвигались, почти зациклившись на желании отомстить за Тельо, за всех и за все, нанести по гвардии удар. Впрочем, когда мы выбрались из ущелья, то очень обрадовались устроенному привалу. Особенно я (из-за своих болевших ног). Одновременно мы ощущали почти жалость от того, что не сбылась такая возможность проверить себя, отомстить за Тельо. Это была бы возможность показать, кто есть кто, или погибнуть прямо в протекавшей по ущелью реке, выстрелами выражая свой протест. Ведь так, сражаясь в ущельях, в Латинской Америке погибли многие и многие партизаны. Но гвардии не было видно. Она искала нас в другой стороне. А может быть, и шла за нами, но потеряла след, поскольку мы двинулись ущельем. В общем, ущелье мы миновали без боя, и отдохнуть было просто чудно. Помню, что товарищ, с которым мы делили палатку, помог мне повесить гамак. Ведь обычно в горах мы спали по двое в палатке, чтобы оставлять как можно меньше следов. Итак, мы расположились на отдых, но не раздевались и были настороже.

На следующий день мы сменили место стоянки, а потом двинулись по горному хребту. То есть по верхушке горы. Но вместо того, чтобы выбраться на сам гребень, где идти значительно легче, мы «откосили», так мы это называли, потому что гвардия обычно в поисках следов обследовала горные гребни, считая, что партизаны ходят по самой верхотуре. Но мы шли по горным откосам, что явно было труднее, так как одну ногу ставишь выше, другую ниже и пробираешься через расщелины, кустарник, овраги, лианы и стволы больших упавших деревьев. И дорогу эту не выправить, ведь деревья эти не поднять, и надо искать, с какой стороны обойти их торчащие ветви, и шагать по листве и веткам, цепляющимся за вещмешок и оружие. Это было очень трудно. Идти приходилось, скособочившись, скользя и падая, оставляя следы, которые ты же сам обязательно должен замести.

Горный хребет – зона с довольно холодным климатом. Там мы остановились на отдых, в лесочке, покрывавшем неровную местность, заросшую разными травами и кустиками, деревьями и лианами. Лагерь мы разбили на крутом склоне, так что повесить гамак было довольно трудно. Как, впрочем, и лежать в нем, так как с одной стороны ты рукой доставал землю, а с другой прямо под тобой было дерево. Сами же палатки – их было пятнадцать, там, десять или двадцать, я не помню, – располагались метрах в пятнадцати-двадцати друг от друга. Здесь наш «лагерь» находился около двух недель. Думаю, что мы выжидали, пока гвардия не перестанет прочесывать эту зону. Похоже, что именно таково и было решение Модесто и Родриго. Свой прежний лагерь мы покинули в спешке, побросав каждый в вещмешок по куску мяса и порошковое молоко. Причем мяса у тебя был маленький кусочек в два дюйма шириной и длиной в ладонь, потому что мы нарезали его длинными лентами. Первоначально мы ели именно мясо. Ведь оно портилось, а мы не знали, сколько еще там пробудем отрезанными от населения, на которое уже безусловно обрушились репрессии. Мясо ели почти сырым. Нацепляли его на палочку, солили и совали в огонь. Но не жарили, нет, а лишь чуть-чуть коптили.