Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 55 – Омар Кабебас

В ноябре мне доставили приказ. Рано утром его принес один крестьянин. Так приказал Модесто, хотевший побеседовать со мной. К тому времени мы еще не были знакомы, и я не знал, что его звали Энри Руис. Что ж, по моим расчетам, после совещания с Модесто я должен был вернуться назад. Ну, мы с крестьянином двинулись в путь и добрались до лагеря Модесто, где уже находились все те, кто когда‐то проходил вместе со мной курс боевой подготовки. Были там и новые товарищи, которых и не знал. Всего около тридцати-сорока человек. Черт возьми, подумал я, да нас предостаточно, поскольку я ведь не знал, что существовали и другие небольшие отряды. В общем, когда я прибыл, то другие товарищи, как и я, уже приобрели новый опыт. В момент моего появления в лагере Модесто там уже закончили утреннюю физзарядку, которой руководил Родриго, и завтракали. Уж он‐то их ухандокал. Родриго был здоров как лошадь. Он ежедневно проводил физзарядку с личным составом лагеря. Сразу после этого каждый приводил себя в порядок: умывался, чистил зубы. Во всяком случае, каждый должен был умыться. Разве только ты должен беречься, чтобы не замочить какую‐нибудь рану. После этого завтрак, состоящий из горсти вареного и размятого в кашу маиса. А то и не размятого. Одна порция состояла из получашки маисовой каши. Годами она составляла наш завтрак. Мы возненавидели ее. Но проголодавшись, мечтали и об этой полчашке маиса. Помню, что Модесто ел из своего котелка, когда крестьянин подвел меня к нему. Я его поприветствовал. Очень, дескать, рад, товарищ. Да, так я с ним поздоровался. «Так ты Эухенио?» – «Да, я Эухенио». – «Ладно, хорошо, потом поговорим». Я сходил за едой и принялся есть. Мы встретились довольно холодно. Холодность же, как я себе представляю, объяснялась все тем же пренебрежением, с которым они относились к студентам. К тому времени я уже это себе уяснил, поскольку я из тех, кто постоянно анализирует происходящее.

Да, я забыл сказать, что еще в Васлала, дней за пятнадцать до ухода к Модесто, я заметил вот здесь, на икре правой ноги, беленькую точечку и точно такую же точечку на икре левой ноги. Точечку, как от укуса комара. Но поскольку там все руки постоянно в укусах комаров и порезах, причем следы от тысяч и тысяч таких укусов и от порезов в итоге превращаются в один шрам. Это в порядке вещей, как и то, что иногда укусы немного гноятся. Так и ходишь, с гноящимися укусами на руках. А когда находишь спирт или эфир, то протираешь эти язвочки. Они сходят, тут же возникают новые и т. д. Но эти, как я заметил, начали увеличиваться, превращаясь в белые пятна по обе стороны икры. Причем вокруг белого пятнышка все стало ярко-красного цвета. И так они и увеличивались в размере, пока за несколько дней не стали размером в монету в десять сентаво. Это обеспокоило меня. Тем более что потом пятна разрослись до четвертака и стали в полтинник. Тогда они начали болеть, и болеть сильно. Я видел, что там скапливается гной, и решил, что вот доберусь до Модесто и мне сделают инъекцию, поскольку в лагере было много лекарств.

Флавио, партизанскому врачу, я сказал: «Тут у меня на ногах какая‐то гадость». – «Да, у тебя занесена инфекция». И это предполагаемая инфекция продолжала успешно разрастаться. Размер язв уже дошел до монеты в одну кордову. От боли я не мог спать. Пришлось завернуть край высоких голенищ моих ботинок, так как чуть дотронься до моих гнойников, как я буквально пропадал от боли. Дали мне антибиотики для инъекции, но я заметил Флавио: «Эта гадость не сходит… Флавио, она начинает плохо пахнуть. Я чувствую, как эта гадость воняет…» Тогда Флавио принюхался. «Да, брат, гниет…» – «Да они просто воняют». – «Я тебе введу другое лекарство». И вводит его мне. После этого я четыре дня сам не свой сижу сиднем. Ведь мы там вообще были слабыми, худющими… Подобная инъекция меня прямо оглушила. Итак, прошли четыре дня, и меня начали лечить. Это было нечто жуткое, поскольку пинцет с ватой мне вводили прямо в язву… Аж до самого нутра доставали этим пинцетом… и так снова и снова… Я сжимал кулаки и стискивал зубы… «Ай, братуха!..» – кричал я, вырываясь у Флавио, а он хватал меня и садился мне на ногу. И когда он вычищал весь гной, то в ноге образовывалась здоровенная яма, а я покрывался едким потом. Ходить я не мог, и все время сидел. В то время мы там недоедали и были совсем разбиты физически… В общем, я вновь ушел в небытие. Лечение продолжалось каждый день, но гной шел постоянно, и язвы становились все больше. Боль была такая, что я не в состоянии подняться, чтобы сходить за едой, и лишь с большим трудом поднимался в туалет или умыться… Хотя это стоило больших усилий, но умывался я каждый день… раздевался в ущелье, по которому течет ледяная вода… Но я это проделывал каждый день, а иногда и по два раза на дню. Язвы мои не затягивались, и я видел, что Флавио озабочен, поскольку у других товарищей и в разных местах стали появляться такие же маленькие – мои были самыми крупными – пятнышки. Он понял, что это была никакая не инфекция, а я уже целый месяц как находился в состоянии прострации, весь накачанный антибиотиками… А язвы все увеличивались в размере. Они разрастались и «подъедали» меня изнутри так, что уже была видна кость. Это были очень большие язвы. В общем, процедуры мне теперь делали только втроем. Один товарищ срезал две палки. Одну давали мне в руки, другую я зажимал зубами, чтобы не орать во время лечения, в язвы на ногах начинали вводить марлю. Боль была такая, что нельзя описать. Она охватывала меня всего. Палку, которую мне вставляли в рот, я перекусывал. Так велика была эта боль. Ну просто в разрыв души… Только Сомосе я мог бы пожелать подобное. Меня спасало то, что я терял сознание, когда Флавио начинал вводить марлю в язвы. Вынимали ее всю в гное и крови с кусочками мяса размером так побольше зернышка маиса или фасолины. Это были отвалившиеся от меня шматки мяса. Сейчас‐то остались только рубцы… А ведь язвы были дюймов пять в диаметре, причем как бы обгрызанные изнутри. И должно быть, чтобы добить меня, еще в Васлала у меня начал побаливать аппендицит. В общем, ко всему этому еще и аппендицит. Бедный Флавио бесновался от того, что не мог понять, что же это была за болезнь. Но как‐то вечером Флавио подошел и сказал: «Это – лесмания! Лесмания!»