Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 100 – Омар Кабебас

У тебя есть дом, но его нет, у тебя есть семья, очаг, но их нет. Дошло до того, что как‐то ночью, когда я отправился на встречу с Иваном Монтенегро и Хорхе Синфоросо Браво, я сказал Ивану: «Толстяк, а, Толстяк, давай пройдем мимо моего дома». «Ну ладно, – ответил он, – но поедем в машине и… не остановимся. Согласен?» Господи боже мой! Я очень разволновался, ведь подумай, это было довольно жестоко: в моей памяти были свежи воспоминания о доме, и в горах я уже утратил надежду вновь увидеть его, поскольку горы были задворками мира, где мы затерялись. И вдруг ты можешь планировать ни с чем не сравнимую возможность пройти мимо своего дома, а ведь там у двери может оказаться и твоя мама. Или она окажется в гостиной. Или твои братья будут играть с собакой на улице. Это меня мучило и раздражало. Мы выехали на улицу, и я увидел дом со все теми же облупившимися желтыми стенами и дверьми. Так‐то… «Боже мой! – подумал я, – здесь на полпути замерла жизнь». Словно весь год, что меня там не было, оказался мгновением. Понятно? Я уже не понимал: прожил ли я его, точно ли я был в горах, действительно ли прошло множество дней – один за другим – пока я не вернулся сюда. Или же в действительности я никогда отсюда не уходил. Поскольку я был в машине, использовавшейся подпольщиками, и со мной было два вооруженных товарища, то мы проехали мимо дома, где я разглядел – вот дьявольщина – мебель. А впечатление было такое, что все это не взаправду. Подчас считаешь, что изменяешь мир, что он развивается под твоим воздействием. Бывает такое чувство, что если тебя там нет, то все остановилось. Но совершенно очевидно, что и Леон, и мой дом продолжали существовать вне зависимости от того, был я там или нет. Без меня жили, ели, спали и работали мои мама и братья… Видишь, как хорошо! Они живые, не так ли? И дело не в том, что ощущаешь себя центром вселенной, хотя, впрочем, это кто как думает. Но прошло время, прошел год, и столько всего случилось. Однако мой дом оставался все тем же моим домом! Все это смешивалось во мне. Я не находил себя во времени и пространстве. Я сам смотрел на себя же и ощущал ограниченность моего собственного пространства. Материально я обретался там, во всех моих достаточно тощих телесных размерах. Но это материальное бытие прошествовало мимо дома будто бы и не зацепившись за мое собственное время. Вроде как не выходило у меня связать это вместе, увязать свое собственное время со своим же пространством. Я не понимал, прошло ли какое‐то время или нет. Вот он, все тот же облупившийся дом с той же мебелью. Те же люди жили вокруг. В общем, мне не удавалось подверстать значимость времени, течение жизни, год, проведенный в горах, к моей физической субтильности. И, не знаю уж почему, я неожиданно ощутил в обитателях дома моего или в самом доме нечто ангельское, ну, ясно ли это, такое невинное… словно пришедшее из другого измерения. Что могли они знать о прошедшем, о выстраданном и пережитом тобою! Ты подумал, да что они там знают. В этих желтых стенах была какая‐то наивность, а в мебели – молчаливость. Словно мой дом был дитя вне времени, представлял собой нечто ненормальное или оказался незнающей забот птичкой. Будто он не считался со временем.

Мой дом и представления не имел ни о войне, ни о том, что вообще тогда происходило в Никарагуа. Ты понимаешь? Прошлое и настоящее взяли меня в «коробочку». Мне не было ясно, к чему из них я принадлежу. То есть вмещалось ли в мою физическую субтильность время прошедшее, или время настоящее, или оба они вместе обретались во мне. Или все же принадлежал одному из них, ибо не мог же я одновременно находиться и в настоящем и в прошлом. Если в прошлом, то значит, я находился перед домом, а если в настоящем, то быть того не могло, поскольку я там не жил, я пришел со стороны, где жил иной жизнью. Итак, смычка произошла, время и пространство перемешались у меня в голове так, что осознать их мне не удавалось, и я ощущал абсурдность своего бытия, поскольку подобным образом оба времени все же не увязать.