Книга Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка, страница 39 – Александр Лозье

Вот тогда я почувствовал, как внутри меня произошла перемена. Я внезапно понял масштаб того, против чего мы выступаем. Я услышал звук вертолёта над головой, который на мгновение направил свой луч на задний двор, где мы сидели. Конечно, они знали, что мы здесь. Потому что мы были угрозой. Не угрозой для нескольких витринных стёкол в торговом районе, а угрозой для всей системы. По всему миру женщины и дети надрывались на потогонках и фабриках, а мужчины занимались изнурительным трудом в полях – всё для того, чтобы богатые могли жить всё более экстравагантной жизнью за их счёт. Тем временем мы, в «первом мире», США и Европе, содержались в комфорте, жирели и были покорными, чтобы быть менеджерами системы. Это было поразительное зло и несправедливость. И если это было правдой, если я действительно так считал, почему бы мне не бороться? Почему бы не вложить всё, что у меня есть, в сопротивление? Ненасилие может быть прекрасным идеалом, но у него был один недостаток – вера в конечную доброту угнетателей, которые увидят собственное лицемерие, повернутся и изменят свои пути. Но истинные угнетатели – богатые и могущественные глобальные элиты, играющие правительствами как фигурами на шахматной доске; какова вероятность, что они изменят свои пути?

После той ночи я почувствовал глубокое и мощное желание посвятить себя этому делу ещё сильнее. Но как? Вот о чём я спрашивал себя, когда присоединился к ещё одному маршу двумя днями позже, на третий день съезда. Этот марш должен был проходить прямо за углом от конвергенц-центра, начинаясь в парке МакАртура. Марш планировал закончиться прямо у дверей печально известного полицейского участка Ramparts. Это полицейское подразделение было самым печально известным внутри и без того печально известного LAPD. Ramparts был известен своей антибандитской программой «CRASH» (Community Resources Against Street Hoodlums – Общественные ресурсы против уличных хулиганов). Ходили истории о том, как офицеры фабриковали улики, продавали конфискованное бухло из полицейских шкафчиков и даже участвовали в ограблениях. Более масштабная история была о расистском полицейском управлении, терроризирующем уязвимое цветное сообщество, навешивая ярлык «членов банды» на любого, кто доставлял неприятности, даже на общественных активистов.

Настроение в парке МакАртура, когда я прибыл, было праздничным; там была выставка множества кукол из папье-маше, построенных в конвергенц-центре, а также большой транспарант, которым я любовался прошлой ночью. При дневном свете он был ещё более поразительным. Это был портрет Земли, антропоморфизированной в человеческое лицо, выражение которого было скорбным. Электрические розетки были вмонтированы в разные континенты, в которые были воткнуты фабрики и небоскрёбы. Из её лба росло большое дерево, возможно, Древо Жизни, вокруг которого были заключены в круг люди всех рас, держась за руки. Рядом со мной стоял мужчина-растафарианец с барабаном джембе через плечо, любуясь произведением искусства вместе со мной. Он сказал:

— Чувак, если бы люди могли просто посмотреть на это и понять, нам больше не нужно было бы ничего делать.

Толпа выросла от сотен до тысяч до начала марша. Был жаркий день, и я чувствовал, как пот пропитывает синюю бандану, которую я носил на голове, не говоря уже о подмышках моей простой серой хлопковой футболки. Поскольку я не мылся всю неделю, я, должно быть, ужасно пах.