Книга Служба имперской безопасности, страница 125 – Эдуард Тен

— Уверен, Павел Петрович, — твёрдо ответил Селютин. — Тот, кто обещает, всегда выполняет обещанное. В этом городе слово — единственное, что ещё не украли.

Козин помолчал, барабаня пальцами по грязной столешнице, затем коротко кивнул, приняв решение.

— В таком случае есть кое-что. Чую, касаемо вашего дела. На днях прошёл слух, что Гришка Косолапый гуляет широко, не по возрасту и не по чину. Молод совсем, сопляк, а деньги швыряет как полоумный. В прошлую среду пол-притона споил, на игорный стол выложил столько, что иной купец за год не заработает. Откуда у щенка такие капиталы — можете сами догадаться.

Козин выдержал паузу, испытующе уставившись на сыщика.

— Где искать? — коротко бросил Селютин.

— На первой канальной, у Кривого, рядом с ночлежкой Матрёны, — негромко ответил Козин и, наклонившись ещё ближе, зашептал: — Только, Вениамин Олегович, места там гиблые — даже по здешним, отчаянным меркам. Народ лихой, стреляный, на всё готовый ради медяка, не то что ради рубля. Кривой нож в дело пускает без разговоров, а ночлежка — проходной двор для беглых каторжников. Вас там перекрестят быстрее, чем вы имя своё назовёте.

— Знаю, — глухо отозвался Селютин.

Старший агент и сам был бойцом не промах — в простенькой, с потёртой рукоятью трости было спрятано сорокасантиметровое лезвие, выхваченное отточенным движением не раз спасало ему жизнь. Но он понимал: против ножей и пуль хитровской шушеры даже его клинок — слабое утешение.

— Павел Петрович, — заговорил он после паузы, — есть у вас человек, который знает Косолапого в лицо? Чтобы не искать вслепую в этом муравейнике.

Козин, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами и негромко, но властно крикнул в полумрак трактира:

— Эй, Васька! Подь сюда!

От теневой стены отделилась тощая, как ошпаренный котёнок, фигурка. К столу, шаркая рваными опорками, подбежал паренёк лет четырнадцати, с землистым лицом и острыми, пронзительными глазами, которые смотрели слишком взросло для его возраста. Он судорожно шмыгал грязным носом и теребил край дырявой рубахи.

— Доброго вечера, Павел Петрович, — прогнусавил он, кланяясь с подобострастием, выработанным годами попрошайничества. — Чего изволите?

Селютин, глядя на его впалые щёки и прозрачные от худобы руки, участливо спросил:

— Голодный, наверное?

Васька уставился на него с таким изумлением, будто сыщик спросил, не боится ли он темноты. В глазах мальчишки мелькнула мгновенная, острая насмешка — последнему дураку в Хитровке ясно, что все здесь голодные, иначе не сидели бы в этой помойке. Однако Васька промолчал и лишь проглотил слюну.

Селютин, не снимая с лица брезгливой жалости, махнул половому. Через минуту перед мальчишкой поставили огромную миску дымящейся каши с жирной подливкой — от которой, к слову, сам Козин никогда не отказывался. Васька набросился на еду с почти звериным остервенением: чавкал, давился, не поднимая головы, пока дно не заблестело. Затем, не переводя духа, сгрёб чёрствую булку и в два укуса прикончил её, а вторую, на удивление ловко, завернул в грязную тряпицу и сунул за пазуху — на чёрный день.

Когда Васька, облизнувшись, поднял глаза, Козин кивнул в сторону Селютина:

— Васька, ты Косолапого знаешь? — Мальчишка закивал с такой готовностью, что уши заплясали. — Проследишь, где он нынче обитает. Покажи господину, когда попросит. Не переживай — твой труд оплатят сполна.