Книга Шайтан Иван 10, страница 88 – Эдуард Тен

Он закрыл глаза, и напряжение последних месяцев, что сковало его плечи словно панцирь, начало медленно отступать, уступая место странной опустошённости. Головоломка, казавшаяся неразрешимой, сложилась в отвратительную, но чёткую картинку. Не было здесь руки Петербурга, тайных козней Парижа или мятежа в султанском гареме. Была лишь грязная, всесильная арифметика наживы. И от этой простоты становилось почти не по себе.

Гамильтон облегчённо откинулся на спинку кресла, позволив себе впервые за долгие недели ощутить не призрачную надежду, а конкретный план. Оставалось допросить капитана, выжать из него показания, выстроить железную цепочку доказательств. И затем — самое важное — преподнести эту неприглядную истину Её Величеству и Парламенту так, чтобы это выглядело не как поражение разведки, а как триумф британского правосудия, настигшего преступника на краю света.

Он взял со стола перо, но замер. Мысль, холодная и отточенная, пронзила минутное успокоение: «А если эта простота — всего лишь первый, намеренно подсунутый слой? Если за торговцем опиумом стоит чья-то более значительная тень, которая с радостью позволит нам ухватиться за этого мелкого воришку, лишь бы самим остаться в тени?»

Облегчение не исчезло, но в нём теперь проступило чувство грани дозволенного. Путь вперёд был ясен, но идти по нему следовало с предельной осторожностью. Даже найденный ответ мог оказаться новой ловушкой.

Экипаж Эмерстона мягко катил по мостовой, а сам он, откинувшись на сиденье, смотрел в темное окно, на губах была заметна довольная, тонкая усмешка. Чувство было сладким и глубоким. Он не просто подал Гамильтону ниточку — он ненавязчиво продемонстрировал всю пропасть между их методами. Министр с его дипломатическими депешами и официальными запросами три месяца бился как рыба об лёд, в то время как люди Эмерстона — его люди — уже держали в руках ключ.

Мысль его вернулась к подполковнику Флетчеру. Письмо от него, прибывшее на прошлой неделе, было шедевром аналитической ясности. Человек, отдавший одиннадцать лет службе в лабиринтах Блистательной Порты, знал её не по парадным залам султанского дворца, а по дымным кофейням, портовым притонам и тёмным дворикам, где решались настоящие дела. Его сеть осведомителей пронизывала все слои османского общества — от нищих дервишей до приближённых визирей. Известие о его тяжёлой контузии и рапорт об отставке были болезненным ударом. Но даже полубольной, вынужденно возвращённый к активной службе, Флетчер с первого взгляда разобрался в клубке, над которым бились лучшие умы Форин-офиса.

Его версия не была набором догадок. Это был хладнокровный, логически безупречный разбор мотивов и возможностей. Он не утверждал — он предполагал, выстраивая цепь причин и следствий с такой убедительностью, что любая политическая версия — происки русских, козни французов, дворцовый заговор — на её фоне казалась наивной выдумкой. Именно это и было ценно. Флетчер предлагал не сенсацию, а правдоподобную, почти христоматийную истину: великий посол пал не от руки таинственного врага империи, а от подлого яда наёмника, нанятого торгашом который понёс огромные убытки.

И теперь этот козырь был в руках Эмерстона. Гамильтон, со всем его титулом и положением, стал его должником. В мире высокой политики, где фасады важнее фундамента, подобные долги имели свойство превращаться в весьма конкретную валюту влияния. Настоящие джентльмены, разумеется, долги возвращают. А настоящие политики — умело напоминают о них в самый подходящий момент. Усмешка на лице Эмерстона стала ещё выразительнее. Карета мягко свернула на его улицу, увозя его не просто домой, а к новым, теперь уже несомненно перспективным, горизонтам.