Книга Шайтан Иван 10, страница 17 – Эдуард Тен

Я увидел в их глазах понимание и осознание сказанного мною. Огонь тревоги сменился решимостью. Корнилов уже мысленно чертил карты, а Нахимов, кажется, видел перед собой знакомые бухты и высоты, которые нужно было превратить в неприступную крепость.

— Мы поняли, — тихо, но чётко сказал Владимир Алексеевич. Павел Степанович лишь молча, по-военному, кивнул. Разговор был окончен. Теперь начиналась их война — война против времени и будущей угрозы.

Когда они вышли, в каюте воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом набора и такелажа. Я остался наедине со своими мыслями и папкой, перетянутой шнуром, — инструкциями и рекомендациями, данными мне графом Васильевым.

Чем глубже я вчитывался в его убористый почерк, тем сильнее сжимался холодный ком в груди. Со страниц на меня глядела пугающая картина. Я начал понимать поистине дьявольскую сложность константинопольских хитросплетений — каждое слово при дворе султана имело тройное дно, каждый визит был частью чужой игры. С горьким укором я осознал, насколько легкомысленно и поверхностно отнесся к этому поручению. Тогда, в Петербурге, оно казалось почти почётной миссией. Теперь же я видел минное поле, на которое мне предстояло ступить.

Отступать было поздно. Значит, только вперёд.

Меня ждал Константинополь — сердце дряхлеющей, больной, но всё ещё опасной Османской империи. Молодой султан Абдул-Меджид I, нетерпеливый и полный надежд, отчаянно пытался вдохнуть в неё новую жизнь. Его реформы, Танзимат, были смелой попыткой влить свежую кровь в одряхлевшее тело. И — что было самым тревожным — кое-что у него получалось. Полностью доверившись европейским державам, он на их кредиты и с помощью их советников перевооружал и обучал армию, пытался реформировать финансы. Но каждое его действие натыкалось на глухое, яростное сопротивление собственной военной касты и аристократии, видевших в изменениях угрозу своей власти.

Империя трещала по швам. Вот и египетский паша Мухаммед Али, при открытой поддержке Франции, практически откололся, пытаясь создать собственную державу. Его сын, Ибрагим-паша, — надо признать, талантливый полководец, — нанёс турецким войскам в Сирии и Палестине ряд сокрушительных поражений. Это и всколыхнуло Лондон. Англия, встревоженная стремительными победами Ибрагима и растущим французским влиянием, теперь спешно собирала коалицию уже для помощи султану. А тут ещё капудан-паша, командующий флотом, перешёл со своими кораблями на сторону мятежного Египта, оставив султана практически беззащитным на море.

Я отложил бумаги. За окном каюты темнело небо над Средиземным морем. В этом клубке противоречий — где союзник сегодняшнего дня становился завтрашним противником, а враг оказывался нашим временным попутчиком, — мне и предстояло действовать. Я потуже затянул шнур на папке. Впереди были чад благовоний, блеск позолоты и смертельный холод большой политики Османской империи.

Константинополь встретил нас без лишнего шума. На причале, в тени пыльных складов, меня дожидался временный поверенный в делах, статский советник Любавин — тот самый нерешительный и осторожный чиновник, о котором предупреждал граф Васильев.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. С благополучным прибытием, — произнёс он, подобравшись. —Статский советник Любавин. Вынужден временно исполнять обязанности поверенного. Резиденция к вашим услугам… — Он запнулся, увидев выстраивающийся на набережной отряд. — Простите, весь этот… эскорт при вас?