Книга Шайтан Иван 10, страница 121 – Эдуард Тен

— Вас лично, разумеется, никто не обвиняет в составлении крамольных речей. Но ваш салон, Констанция Борисовна, стал для них удобной, гостеприимной сценой. Вы предоставляли свою гостиную, вы слушали, вы… создавали атмосферу. В глазах Закона и Державы это называется попустительством. А при систематичности — и соучастием. Не по умыслу, возможно. Но по факту. К сожалению, факты вещь упрямая.

— И что мне… грозит? — Её голос дрогнул, и она невольно сжала платок в ладонях, выдав то самое потрясение, которое пыталась скрыть за гордым спокойствием.

— В лучшем случае, ваше сиятельство, — сказал я, тщательно подбирая слова, — разжалование в сословном гражданстве, конфискация личного имущества и вечное проживание под надзором где-нибудь в провинциальной глуши. В худшем… — Я позволил голосу сорваться в ледяную, безжалостную пропасть. — О худшем думать не советую. Государь не прощает игры с лояльностью.

— Неужели всё… настолько безнадёжно? — Её вопрос прозвучал как выдох, голос стал тонким и натянутым, словно струна.

— Ситуация катастрофична, — отрезал я, уже не смягчая выражений. — Дело ведут не просто усердно. Запахло кровью. Карьерной кровью. Вы понимаете? Для иных чинов в Третьем отделении вы — не подсудимая, вы — трофей. «Раскрыть салон заговорщиков княгини Оболенской, дочери князя Юсупова!» — я медленно выговорил каждое слово, давая ей оценить их чудовищный смысл. — Какой скандал! Какая радость для всех, кто ждёт, когда ваш отец оступится! Ваша судьба для них — лишь ступенька. Очень заманчивая ступенька.

Это был чётко рассчитанный психологический приём: я погружал её в атмосферу безысходности, шаг за шагом лишая надежды. И вот она — долгожданная реакция: внутренний свет в ней погас, поза выражала глубочайшую подавленность. Чувство холодного удовлетворения коснулось меня — сопротивление сломлено. Теперь она была готова слушать.

— Констанция Борисовна, я не касаюсь дел первой экспедиции и моё влияние на неё не распространяется. Лишь дружеское содействие, не более того.

— Значит, это конец… — её шёпот был так тих, что его почти поглотила тишина комнаты. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к узору на ковре, будто она уже читала там строки своего приговора.

— Нет. Выход есть всегда, — возразил я твёрдо. — Вопрос лишь в том, устроит ли он вас.

— И… какой же выбор можете предложить вы? — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни вызова, ни надменности — только открытая, беззащитная надежда. — Отец успокаивал меня… он говорил, что вы обязательно поможете. Пётр Алексеевич…

Боже правый. Сколько в её голосе было нежности, детской веры и готовности принять любую помощь! В нём звучала такая бездонная жертвенность, что сердце невольно сжималось. Её поза, этот взгляд снизу вверх, ломающая душу непосредственность — всё это было не игрой. Нет, она не играла. Она так жила, так существовала в эту секунду, целиком отдаваясь чувству. Природа одарила её редчайшим и опаснейшим даром — умением манипулировать, быть искренней в своей слабости. И эта искренность разбивала ледяные стены предосторожностей лучше всяких хитростей. Любой мужчина, чувствуя себя её последней опорой, готов был ради этого взгляда совершить подвиг или пойти на преступление.

— Я помогу, Констанция Борисовна, — прозвучал мой голос, куда более тёплый, чем я изначально предполагал. — Но помощь потребует от вас… определённых шагов. Готовы ли вы их обсудить?