Книга Шайтан Иван 9, страница 104 – Эдуард Тен

— Кто ныне возглавляет наше посольство в Стамбуле? — спросил император.
— Временным поверенным в делах состоит статский советник Анатолий Аполлонович Корнеев, ваше величество, — ответил Нессельроде.
— И каково положение дел на сегодняшний день?
— Политика наша при дворе султана лишена ясности и определённости, — вступил в разговор граф Васильев. — С воцарением Абдул-Меджида все устремления Порты обратились на Запад. Проводимые им реформы Танзимата целиком основаны на принципах государственного устройства Франции и Англии. Нам там попросту не осталось места. Наше отстранение от дел Блистательной Порты и привело к столь печальным последствиям.

Этот новый, пусть и завуалированный, упрёк в свой адрес окончательно переполнил чашу терпения Нессельроде. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но был остановлен властным жестом императора.
— Довольно, господа. Ваши доводя услышаны. Можете быть свободны.

В кабинете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Император, погружённый в раздумья, молча созерцал бронзовую статуэтку Ники — богини победы.

— Если наше участие необходимо, что ж, пусть будет так, — наконец произнёс он, отрывая взгляд от изящной фигурки. — Александр Христофорович, вам надлежит определить состав эскадры, назначить командующего и — что важнее всего — полномочного представителя. Нам необходим человек с твёрдой волей и гибким умом, который сумеет сохранить наше лицо среди этой европейской толкотни.

Получив разрешение от Бенкендорфа, поехал в Петропавловскую крепость. Впечатление от этого узилища передовых умов нашего общества осталось не очень приятное. Хотя это не санаторий для поправки здоровья. Напросился на допрос Достоевского Ф.М. Следователь равнодушно кивнул.

В камеру для допросов ввели молодого человека отдалённо напоминающего Достоевского в годах на привычных портретах.

— Арестант Достоевский Ф.М., вы уже дали предварительные объяснения. Сегодня мы должны прояснить существенные противоречия. Садитесь.
(Достоевский молча садится на табурет).

— Вам предъявлено обвинение в распространении преступных сочинений, оскорбительных для религии и верховной власти, а также в участии в заговоре. Признаете ли вы себя виновным?

— Ваше, ваше высокоблагородие, я признаю, что посещал пятницы у Михаила Васильевича Петрашевского. Признаю, что там велись разговоры либерального свойства, читались запрещенные письма Белинского и сочинения Фурье. Но я категорически отрицаю существование какого-либо заговора в смысле подготовляемого мятежа. Это был кружок для обмена мнениями.

— Обмена мнениями? — усмехнулся следователь. — Вы, господа, обменивались мнениями о том, как уничтожить в России крепостное право, свергнуть православную церковь и покуситься на священную особу Государя! Читали вы на одном из собраний это пасквильное письмо Белинского к Гоголю?

— Читал. Я его получил от… получил и прочел вслух. Но я читал его как литературный памятник, как выражение мнения покойного критика.

— Не уводите разговор в литературу! Вы читали текст, где осуждается Церковь, где монархия называется деспотией. Вы сочувствовали этим мыслям?

— Я читал, чтобы вызвать обсуждение. Я сам не во всем согласен с Белинским, особенно в вопросах веры…

— А в вопросах деспотии согласны? Вы говорили, что русская литература задыхается от цензуры. Вы утверждали, что крепостное право — это позор. Это ваши слова?