Книга Дом, где засыпает время, страница 40 – Агафья Вебер

— Что ты сделала, ведьма? — негромко, с непередаваемой нежностью спросил он. Его голос всё еще был хриплым, но в нем снова появилась прежняя бархатистая сила.

Татьяна подняла голову, встречаясь с его взглядом.

— Твою кровь со своей связала, — тихо ответила она, протягивая руку и аккуратно убирая отросшую прядь волос с его лба. — Теперь ты от меня никуда не денешься, волк. Твой зверь меня принял.

Ярослав резко, несмотря на слабость, перехватил её за затылок и притянул к себе. Этот поцелуй был совсем не похож на ночной. В нем не было страха или сомнений — только глубокая, осознанная благодарность, страсть и нерушимая связь двух душ, которые отныне стали единым целым перед лицом любой опасности тайги.

— Я и не собирался никуда деваться, Хозяйка, — прошептал он ей в самые губы, крепко прижимая к своему восстанавливающемуся телу.

Вернувшись во времянку с заснеженной поляны Карачуна, Татьяна и Ярослав принесли с собой не просто очищенный трофей, а вернувшуюся из небытия память Святой Горы. Едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась, наглухо отсекая колючий таежный ветер, в избе воцарилось долгое, благоговейное молчание. Изба словно сама сделала глубокий, согревающий вдох.

Тимоха, начисто позабыв про недавнюю панику, обрядовые споры и свои обиды на «псовую породу», семенил вокруг дубового стола, то и дело утирая слезы умиления краем холщовой рубахи. Бакс чинно восседал на лавке, выпрямив спину и обвив лапы пушистым хвостом. Золотые искры на его ушах горели ровно, мягко, отражаясь от серебряного лезвия ножа Алевтины, на котором после очищения едва заметно пульсировали золотисто-зеленые руны узелкового письма.

Для хранения такого артефакта обычная полка не годилась. Пошарив в сусеках и старых тёткиных сундуках, домовой с гордостью извлек на свет тяжелую шкатулку из столетнего мореного дуба, обитую потемневшим, узорчатым серебром. Внутри она была выстлана мягким сукном, пахнущим высушенной лавандой и обережным чабрецом. Татьяна бережно, стараясь не дышать, опустила нож в бархатное гнездо. Стоило тяжелой крышке закрыться, как руны затихли, затаив свою мощь до того времени, когда клинок понадобится для защиты Рубежa.

Вечер прошел в удивительном, нерушимом ладу, который тянулся медленно, как лесной мед. Тимоха превзошел сам себя, словно извиняясь за утреннее ворчание: напек в печи пышных ржаных пирогов с брусникой, выставил на стол глиняный горшок со сдобной кашей и крынку сбитня. Ярослав сидел совсем рядом с Татьяной на широкой лавке. В его движениях больше не было утренней командирской суровости — он ненавязчиво, но крепко держал её за руку под столом, делясь своим ровным, надежным мужским теплом. Их ментальная связь больше не искрила бунтом; она баюкала их обоих, передавая чувство абсолютного доверия. Татьяна ловила себя на мысли, что эта дикая таежная изоляция и близость волка начинают казаться ей единственно правильной жизнью.

Ночь опустилась на Гору тихая, звездная, укрывая избу пушистым покрывалом. Когда времянка погрузилась во тьму, молодые люди, ведомые единым безмолвным порывом, вышли на крыльцо. Короткий вздох, мягкая серебряная вспышка преображения — и два великолепных зверя, серый и белоснежный, бесшумно перемахнули через изгородь, устремляясь вглубь замершего леса.