Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 17 – Миф Базаров

Тепло между лопаток шло и шло.

Ну сейчас точно кончится.

Не кончилось.

— Ты соображаешь, что делаешь? — Соколов сказал это громче, чем говорил за всё утро, и тут же вернул голос на место.

Ещё нажим. Потом пауза длиннее нужного.

Он остановился.

— Думал, ты уже пустой, — сказал Соколов. — Я тебя померил, когда ты вышел из-за угла. Шестая часть. А ты стоишь уже третью минуту. Ты, Воронов, человек с сюрпризами.

Вот оно.

Он померил меня. Её он не померил.

Анна стояла у меня за спиной и до этой минуты не существовала ни для одного щупа на этой улице. Медальон ближнего круга даёт не щит: щит видно, щит — уже ответ. Он прозрачен. Соколов прошёл сканом по улице трижды и трижды прошёл сквозь неё, а подумать на девушку не мог, ведь она всю дорогу была очень слаба.

Санька моргнул. Один раз, медленно, не вовремя, но по-человечески.

Подошёл Волков.

Друг встал сбоку вполоборота, спиной к арке, и заговорил, словно хотел по-соседски стрельнуть у меня бутылку вина.

— Игорь, ты его не переиграешь. Ты сам это знаешь.

— Про Гену ты доложил?

— Конечно.

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, надо ли платить за электричество.

— В тот же вечер, как вернулись. Игорь, это работа. Я её делаю восьмой год, с тех пор как мы с тобой выпустились.

— Гена собирает мотоциклы. Он тут никого пальцем не…

Соколов навалился всей массой, и я ушёл в помеху целиком, до последней капли.

Волков ждал.

Я продолжил через два такта.

— … не тронул.

— Пока не тронул, — Димка пожал плечами. — Игорь, их прорва. И каждый — мина, и непонятно, как она рванёт. Ты же в пирамидах видел.

— В пирамидах командовали здешние. Красный балахон родился в этом мире и вырос в нём. Тебе что, наставник не говорил?

— Да, этот местный. А остальные?

Он поправил меня, как будто мы сейчас сидели на кухне и попивали уже третью кружку. Не спорил и не давил, просто выправил цифру.

Я знаю это лицо двенадцать лет. С того момента, когда мы с ним впервые сцепились в училище, но потом постоянное соперничество перешло в дружбу. И такое выражение у Волкова я видел, только когда он три раза подряд проигрывал мне заезд от Фонтанки до Гатчины и отдал бутылку, не торгуясь. Он не оправдывался. Он ждал, когда я соглашусь.

— Ты по Гене рапорт писал или на словах?

Соколов ушёл вбок и попробовал снизу. Я закрыл низ, потерял верх, вернул верх и полсекунды не слышал ничего вообще.

Волков дождался.

— На словах, — сказал он. — Рапорт напишет Аркадий Платонович по возвращении.

Соколов пошёл ниже, под мою помеху, и я опустил её следом. Тепло в спине шло ровно, и это уже не удивляло, а мешало: к такому привыкаешь за минуту, а отвыкать придётся сразу и насухо.

— Аркадий Платонович, — сказал я. — Расстегнитесь.

— Что?

— Тридцать четыре в тени, а мы с вами на солнце стоим посередине улицы. Перегрева вы не чувствуете, потому что источник занят другим.

Соколов кивнул, расстегнул верхний крючок, потом остальные, снял плащ и перекинул через левый локоть. Так, как носил всегда, сколько я его знаю.

На эти три секунды он ушёл в движение целиком, и помеха встала свободно.

Санька перенёс вес на левую ногу и вытер подбородок запястьем.

— Игорь, мой наставник не злодей, — сказал Волков, не поворачивая головы к Соколову. — Аркадий Платонович — лучший из всех, кого я видел в инквизиции, и он сейчас делает работу. А ты встал на пути и жжёшь себя досуха непонятно за что.